Work Text:
— Он меня бросил, — сообщает Ибо, деловито натягивая штаны. — Совсем бросил. В смысле, вот вообще. Полностью.
— Опять? — Вэньхань сначала не понимает, и ему весело. — В юбилейный сотый раз?
Ибо расправляет широченные штанины и смотрит как-то слишком серьёзно.
— Да похоже, что в последний.
Они торопливо переодеваются в гримёрке под комнатой отдыха. Точнее, переодевается один Ибо — Вэньхань давно выступил и уже сменил костюм для заключительного выхода на сцену. Он здесь — только за компанию. «Для поддержки штанов», — сказал Ибо, и Вэньхань тогда хмыкнул — а потом увидел те штаны и поперхнулся смешком. «Ты что, в образе огородника? А где рисовая шляпа?» Потому что Ибо — тот самый Ибо, чьи сценические наряды обычно годились бы хоть принцам, хоть принцессам — сейчас прыгает по раздевалке в безразмерно широких, по-дурацки укороченных трениках для контемпа. И один за другим стягивает носки. А комплектом к треникам у него в этот раз идут нательная майка и бесформенная рубаха на пять размеров больше.
Вэньхань его не узнаёт.
И, должно быть, по лицу это очень заметно, потому что Ибо перехватывает на себе недоумевающий взгляд и объясняет:
— Это план такой. Поменять концепцию и перезагрузиться.
— Какой-то странный план, — неодобрительно хмурится Вэньхань. — Ты это из-за него, что ли?
Ибо кивает, расстёгивая часы.
— Вот он задрал, — говорит Вэньхань. — А за что хоть бросил, сказал?
— Не-а.
— Совсем?
— Ну, так. Всякие отговорки, больше затем, чтобы я не догадался. Что работа опять ведет отношения к разрыву, а ему тяжело на это смотреть. Что он паршивый кандидат в любовники для медийной персоны, а я и того хуже. И что для карьеры нам обоим лучше бы найти кто-то более полезного, а для удовольствия — кого-то более свободного. Как-то так.
— Вот ведь дрянь циничная, — морщится Вэньхань. — А я сразу говорил, что он лицемерная сволочь! Снаружи — весь из себя романтик с одуванчиками, а внутри — как… Как прожжённый калькулятор, ни слова без расчёта!
— Ага, — кивает Ибо. И выразительно надувает губы, чтобы на выдохе издать ими по-детски коротенькую грустную трель: сигнал провала, облома и фиаско. — Ты бы знал, как мне это в нем нравилось...
Вэньхань закатывает глаза.
— Какое же фу. А что ты ответил? Передумать его, я надеюсь, не уговаривал?
— Передумать? — глаза у Ибо удивлённые тоже совсем по-детски. — Нет, конечно, нет. То есть, сначала чуть было не попытался, но как-то быстро понял, что не надо. Видно было, что он уже всё для себя решил, и я могу только сделать хуже.
Вэньхань закрывает лицо ладонью. Театральным таким шлепком, чтобы не смазать грим.
— Даже обнять меня отказался на прощание, — грустно добавляет Ибо. — Хотя вот это я пытался предложить.
— Да зачем?!
— Иногда это единственное, что работает. Но он был по-серьезному готов. Ни на шее повиснуть не пустил, ни голову на коленки положить. Всё-таки он меня знает не хуже, чем ты.
— Я поражаюсь! — не выдерживает Вэньхань. — Умеют же некоторые опускать другим самооценку… Тебе не кажется, что тебя вампир пожевал, такую херню нести!
— Нет.
— А у него, небось, уже есть на примете кто посвободнее! Для удовольствия, как он и сказал!
— Вот на это не особо похоже, — задумчиво говорит Ибо. — Я же его маме звонил.
— Б-р-р. И что мама?
— Очень довольна, что он меня бросил. Опять. И ужасно на меня зла.
— Погоди-ка, — поднимает Вэньхань брови. Кажется, у него защитная реакция: он ничего не понимает. — На тебя же ещё и зла?
— Ага. Моя бы так… Потому я и думаю, что у него никого нет. То есть, впрямую она ничего не сказала, но если бы уже был кто-то, то я бы сразу стал казаться ей жалким. А я вроде пока не стал. И потом: «Надеюсь, теперь он найдёт себе хорошую девушку!», — Ибо слегка передразнивает и сам же поёживается, — она бы тоже не сказала, если бы уже был наготове мужик.
— Ты о чем-то не том думаешь, диди, — хмуро говорит Вэньхань. — Твой Сяо Чжань — токсичный тип, о таких не стоит жалеть. Пусть находит себе кого хочет, а тебе надо наплевать на него и забыть.
Пару секунд Ибо молчит, пряча руки в рукавах.
— Я думаю, ему больно, — признается наконец нерешительно. — Иначе он бы не ушел. И мать бы на меня так не сердилась.
— Ну, вот и прекрасно. По-моему, это первая хорошая новость за вечер!
— Мне не нравится, — Ибо качает головой. — Но да. Кажется, немножко надежды всё ещё есть.
— Надежды? — оскорблённо поднимает брови Вэньхань. — Какой еще надежды?
— Ну да. Вдруг ещё осталось что-то хорошее. Вдруг он жалеет. Вдруг ещё хоть немного хочет вернуться...
— Ты о чём вообще? — Ну, это просто невозможно больше слушать. Ибо уже одет, так что Вэньхань хватает его за локоть и бесцеремонно вытаскивает из раздевалки на лестницу, чтобы не растягивать эту пытку глупостями и чтобы их точно никто не услышал. — Да откуда это в тебе взялось? Пусть ему будет больно! Пусть он очень захочет вернуться — и никогда не сможет! С такими, как он, только так и надо, ещё не хватало: бросать тебя при каждом удобном случае и даже не объяснять, за что!
— Да мне не надо объяснять, — говорит Ибо неожиданно тихо. — Я понимаю, за что… ну, думаю, что понимаю. В этот раз — из-за Чэн Эра лаоши.
— А с ним-то у тебя что?
— Ничего. Совсем. Но мы с ним много общались, пока работали. А потом промоушен фильма выкатили по полной, и на вечеринку GQ вместе ходили, и я ещё на театральный фестиваль ездил с ним и с его друзьями.
— И что? Ты хочешь сказать, что тебе нельзя ни с кем подружиться, пока работаешь? Или промоушеном заняться? Или в театр сходить?
— Ну, конечно, можно.
— После того как хозяин разрешит?
— Естественно, нет.
— Ну, слава небесам! Тогда какие у него могут быть претензии?
Мимо них по лестнице, подхватив подол сверкающего платья, проносится одна из ближайших соседок Ибо по концертному расписанию. Тот даёт ей дорогу и надолго замолкает, сосредоточенно пытаясь скусить какую-то нитку с манжеты своей рубашки. И когда Вэньхань уже решает, что сразил его своими блестящими аргументами, неожиданно говорит:
— Он скорее язык себе откусит, чем скажет, что есть претензии. Хоть одна. Но я же и сам не хочу, чтобы он ревновал, гэгэ. Чтобы чувствовал из-за меня всякое мучительное дерьмо. Ему же тогда будет плохо, а не хорошо, и он не захочет со мной продолжать. Он вообще такой… ужасно ревнивый и чувствительный, он даже кольца мне возвращает каждый раз перед началом «Уличных танцев». И говорит, что я свободен и могу подкатить к кому угодно, если захочу...
— Постой-постой. Разве это называется ревнивый?
— А разве нет?
— Нет! Ревнивый — это тот, кто боится потерять. Кулаком по столу грохнет и скажет: не хочу, чтобы ты соглашался на тот проект. Или: чтоб я больше не видел рядом с тобой этого Чэн Эра! Или: пусть выкручиваются, как хотят, но чтобы ни с кем из танцоров ты больше в одном кадре не появлялся! Ясно тебе?
Ибо пару раз растерянно моргает. А потом у него вырывается смешок.
— Чжань-гэ ревнует гораздо хуже. Он молчит. У него сразу лицо делается такое сложное, и ни слова клещами не вытянешь. «Всё нормально», — говорит, а улыбка каменная, и одно — отворачиваться от меня. И если до этого довести, тогда — всё, дальше уже только котом прикидываться. По-другому не оттает.
— Котом, — недоверчиво повторяет Вэньхань.
— Ну, типа котом, — морщится Ибо. — Под бок приткнуться, например, или щекой на бедро улечься. Помурлыкать… иногда.
— Ё-моё. И по-твоему, это нормально?
— Ну, а что я ещё могу? Я же не буду ему врать, что перестану сниматься? Или что проекты новые искать брошу? Это будет, во-вторых, ложью, а во-первых, он рассердится, что я вздумал отчитываться. Он мне всегда говорит: «Во всём тебя поддержу», и терпит, когда ревнует, пока не станет совсем ужасно. Я могу только возместить ему это, понимаешь? Постараться, чтобы хорошо со мной тоже было, и желательно лучше и чаще, чем ужасно, и чтобы он знал, как много для меня значит… Но иногда я не успеваю, и ещё мы подолгу не видимся, а он тогда…
— Так, всё, — сдаётся Вэньхань. — Ты уж прости, но я в жизни своей ничего хуже не слышал, диди! Мне и в голову не приходило, что у вас всё настолько плохо! Никакого комфорта, никакого уважения к чувствам! Одна агрессия. И абьюз.
— Ну, что есть, — опускает голову Ибо. — Когда соглашаешься встречаться с кем-нибудь богатым и популярным, никогда не думаешь, что это будут худшие отношения в твоей жизни. А они неизбежно будут. И как бы я ни старался ему это компенсировать…
— Ибо! Да плевать мне на него, я говорил о тебе! — Рот у Ибо приоткрывается в таком искреннем удивлении, что Вэньханю становится ясно: слова тут бесполезны. Тут всё бесполезно, до свидания, точка. — Ну, вот что, диди! Тебе пора подниматься поближе к сцене. А потом, после концерта, мы поедем тусить… не знаю, куда, но сейчас придумаю. И вот там ты сначала подцепишь и выебешь первого, кто тебе понравится…
— Но я не хочу трахаться с незнакомыми!
— Ладно, не трахайся. Или начни со знакомства.
— Да я вообще ни с кем ничего не хочу! Я выступлю и пойду звонить Чжань-гэ: типа, как ему, а на самом деле попробую прикинуться котом хотя бы так, по телефону…
— Ибо!
— Что?
— …А потом мы поищем тебе нормального парня для долгосрочных отношений. Чтобы ценил тебя, как ты того заслуживаешь. И не отравлял жизнь своим скверным характером и больными заскоками. И мурлыкать, пиздец, не вынуждал!
— Среди первых встречных? — Ибо смеется. — Ты уверен, что это хорошая мысль?
Вот теперь он становится похож на себя самого, и жалеть Вэньханю резко становится некого. Ядовитая зараза — его диди. И упрямая задница.
— Да хоть среди кого, — приходится припечатать со всей жёсткостью. — Хуже твоего бывшего всё равно не найдём, уж поверь мне.
…
Вэньхань всё ещё возмущается про себя, когда Ибо выходит на сцену. И пока стоит на ней неподвижно, готовясь. Секунды три. Может, даже четыре.
А потом начинаются музыка и танец, и пока они длятся, все чувства внутри вибрируют только в унисон с ними. Возможно, Вэньхань такого не ждал. Возможно, он слегка потрясён. Никогда ещё он не видел Ибо на экране таким: он помнит мальчишку с густо подведёнными глазами и дерзкой ухмылочкой, недосягаемо технично для остальных трейни шлепавшего себя по отставленной заднице и убийственно точно бросавшего в камеру томные взгляды; помнит юношу, любившего повыделываться, намешав на сцене чего-то взрывного из загонной хореографии и животной притягательности; помнит состоявшегося айдола, чья красота стала изысканной на грани с чем-то неземным, а сексуальность — отточенной, как хирургическая иголка. Но он не помнит Ибо в трениках и рубахе. Не помнит в роли элемента спектакля, сценического инструмента, способа рассказывать: не соблазнять или очаровывать, а рассказывать — играть втроём с музыкой и текстом в рождающийся в воздухе сюжет.
Вэньхань — скептичный зритель. У него до хрена вопросов, и когда-нибудь потом, когда его отпустит разгорающаяся на сцене магия, Ибо придётся ответить ему на каждый. Зачем всё именно так? Тема трудного пути к свету — это что вообще? Видеоряд из беспомощных картинок. Грустные метания Ибо: мечта, как летающий среди облаков кит, и безжалостно поливающий с неба дождь; целое море, внезапно вставшее на дыбы, чтобы накрыть с головой и заставить исчезнуть; спасительный лес из детских рисунков. Потом — тревожная, бьющаяся хореография, сказка о преодолении, живой листопад в награду за храбрость. И в конце — смешной человечек с верёвочкой в руке, а над ним — парящий в небе дом. Эта история каждому по-своему знакома, но Вэньхань не может вспомнить, что же с Ибо в последние годы случилось такого, что заставило бы рассказывать именно её.
С другой стороны, кто он такой, чтобы спрашивать? Он ведь смотрит и не может оторваться.
Он встаёт с места, только когда мини-спектакль кончается. Бежит в технический проход под сценой: телохранитель кое-как спускает Ибо, хромающего на одну ногу, а тот вдобавок ещё и облизывает рассаженные костяшки пальцев. Почему-то его хочется схватить и слегка придушить в объятиях. Но Вэньхань только легонько пихает в бок.
— Что, — спрашивает хрипло: не иначе, от долгого молчания, — опасная это штука — современный танец?
— Ага, — Ибо тут же виснет локтем на плече, чтобы легче было идти. — Но пиздец же круто, да?
— Будь скромнее, король драмы! — Вэньхань притворно морщится. — Хотя не, лучше не надо. А то и так еле узнал, как будто не мой диди!
Ибо самодовольно косится на него поверх кулака с облизанной ссадиной.
— А это и был не я. Ха-ха.
…
Ехать в клуб он отказывается наотрез — и даже не вникает, что в закрытый, что в проверенный, что в любом смысле для своих. Хотя телефон у Сяо Чжаня отключён наглухо, и с точки зрения Вэньханя это всё, что нужно знать. Но Ибо пытается пробиться к своему недоступному абоненту все два часа, что идет концерт: то вертится, как на иголках, то страдает, по-детски обманутый в самых дорогих сердцу надеждах. «Пожалуйста, Чжань-гэ, ну пожалуйста, — упрашивает равнодушный мобильник, прижимая к уху. — Конечно, ты меня знаешь как свои пять пальцев. Но неужели тебе вот правда, вот совсем было неинтересно?..» Кончается тем, что перед новогодним отсчетом телефон у него отбирает телохранитель.
Ещё час после заключительной песни они прощаются с руководством телеканала. Точнее, прощается один Ибо: Вэньхань секунд за тридцать успевает и сердечно поблагодарить, и пожелать процветания — а потом просто ждёт знаменитого диди, которого растаскивают на фото телеведущие и уводит к себе генеральный директор. У больших звёзд с маленькими — разные орбиты и скорости. Но Вэньхань довольно долго пытается дождаться: ему очень не хочется оставлять всё как есть.
Хотя торчать тут до утра и приезжать в клуб к рассвету ему тоже до крайности неохота.
Он спускается в раздевалку за вещами, на ходу стягивая галстук. И парня в маске узнаёт только по безразмерной белой рубахе — тот растерянно поднимает голову: «Ибо?» — и ничем не отличается от разъезжающегося стаффа, забредающего в чужие гримерки. На плече у него спортивная сумка, а под мышкой — скатанный в рулон пуховик.
— Ибо — наверху, целуется с руководством. — Вэньхань неожиданно чувствует себя страшно уставшим. — Просто ради интереса: как сюда впустили постороннего?
— Я не посторонний, — отвечает Сяо Чжань прохладно. И смотрит неприязненно. И маску снимает так, словно делает одолжение. — Пел здесь пару лет назад. Остались контакты.
— Ты самолетом прилетел, что ли? И прямо из аэропорта сюда примчался? — кивает Вэньхань на бирку ручной клади.
Сяо Чжань холодеет ещё больше.
— С прошлого перелёта. Не заметил.
— Ну-ну, — Вэньхань набрасывает куртку и небрежно суёт галстук в карман. — Ты вот что — не жди его здесь, он не придёт. Прячется, чтобы не затащили в клуб, где знакомятся и трахаются. Очень мне этого хотелось. — Вообще-то, он ни на секунду не собирался помогать этому лицемерному нарциссу и теперь с удовольствием наблюдает, как от неожиданности лёд в его глазах трескается, выпуская наружу растерянность и замешательство. Но что поделать, друг есть друг. — Так что шагай наверх, если не хочешь без толку проторчать тут всю ночь. А, и передай Ибо, что в кармане треников у него вичат психотерапевта.
Он не оборачивается, когда Сяо Чжань выходит за дверь. А похоже ведь вышло, настигает мысль. В самом деле, похоже, и даже рубашка плюс-минус такая же — интересно, Ибо покупал, стараясь скопировать, или взял прямо из его шкафа? Штаны бы ещё огородные вместо узких джинсов, но это уж совсем мелочи.
Ключ от гримерки Вэньхань оставляет в замке. Проходя мимо лестницы, слышит беспомощный вздох. И не может, всё-таки не может не убедиться: пара пролетов вверх — нет, всё у них нормально, насколько только может быть нормально при такой деструктивной привязанности. Ровно там, где они с Ибо трепались перед танцем, эти двое столкнулись на полпути друг к другу. И теперь обнимаются так, словно это снимает боль. Баюкают в объятиях свои токсичные отношения — неудобные, сложные и заведомо никуда не ведущие — как будто для обоих это самое важное, самое нежное, самое драгоценное. А под ногами, конечно, валяются сумка и пуховик, но кто бы про них помнил.
