Work Text:
Молодую Заковию, маленькую, тесную, зажатую между Хорватией и Боснией с двух сторон, от северной границы до южной можно было проехать за час. Слишком мало, чтобы суметь развернуться. Слишком много, чтобы каждый вечер ужинать дома с отцом.
— Тебя там совсем не кормят, что ли?
— Пап, ну… В смысле «не кормят»? Паёк есть, как у всех. Я два килограмма прибавил.
— А на еду кидаешься.
— Вкусно очень.
Гельмут и правда потяжелел за те три недели, что Генрих его не видел, — но не перестал выглядеть совершеннейшим ребёнком. Ещё бы. В восемнадцать-то лет. Так странно было смотреть на него: камуфляжная куртка, шеврон на плече, армейские ботинки, — хорошо, автомат он оставил у входа, — и детское лицо с круглыми пухлыми щеками. Сколько нужно времени, чтобы родной отец признал в тебе взрослого? А сколько, чтобы взрослого в тебе признал враг, смотрящий на тебя сквозь прицел?
— В среду придёт поставка.
— Поставка?
— Калашниковы. Патроны к ним. Гранаты.
— Сколько?
— Пока — четыре ящика. Дальше — больше.
Война за независимость продолжалась шестой год. Пала Берлинская стена, развалился Союз, Югославия лопнула, как пластиковые бусы, рассыпалась, дробно стуча о пол… В начале войны Гельмуту было тринадцать. Но пять лет пролетели как месяц. Теперь на нём была защитного цвета куртка и шеврон со скорпионом на левом плече, у него пробивалась первая щетина, которую он не сбривал, чтобы казаться старше. Его единственный сын. Они могли бы уехать: Германия, Латвия, — но Гельмут выбрал остаться.
— Не хочу быть как она, — сказал он как отрезал, тринадцатилетка со взрослым тяжёлым взглядом. Он рос красивым мальчиком, совсем скоро должен был стать красивым молодым человеком, и Генрих, признаться, опасался, что вот-вот на их пороге появится какая-нибудь девчонка, которая разобьёт ему сердце, как в своё время Генриху разбила его Ива. Но пятью годами позже вместо девчонки на их пороге возник худощавый серб около тридцати, черноволосый и небритый, в потасканной камуфляжной куртке. Гельмут хлопнул его по плечу, улыбаясь:
— Это Драган. Он из Скорпионов. Я тебе говорил.
Драган явно чувствовал себя не так уверенно: молча кивнул в знак приветствия, — но тут же решительно перешёл к сути вопроса:
— Господин, — господин, не товарищ, кажется, социализм уже точно остался позади навсегда, — Земо. Гельмут сказал, что вы хотели помочь нашему делу.
Генрих не хотел. Генрих хотел уехать. Не воевать за чужую страну, не воевать даже за свою, уехать в Прибалтику, смотреть на море с балкона. С балконов Нови-Града моря было не разглядеть. Но Ива сбежала в восемьдесят шестом: смотреть на море или выбирать из двадцати видов хлопьев на завтрак, он не искал её, чтобы спросить, — а Гельмут сказал, что не хочет быть как она – и он смирился.
— Нас шестьдесят два человека… Шестьдесят три, — поправился Драган, бросив взгляд в сторону Гельмута. — У нас есть оружие, но с боеприпасами проблема.
— Немаленький отряд.
— Мы берём только добровольцев, если вы об этом.
— Скорее пытаюсь понять, как быстро вы расходуете боеприпасы.
— Вы правда можете помочь?
— Если бы я не мог, я бы не предлагал.
— Спасибо, — сказал серб по имени Драган.
— Спасибо, — сказал Гельмут, хлебной коркой выбирая из тарелки мясной соус. Жизнь стала безумней за последние пять лет — но в отдельных аспектах куда приятнее, это стоило признать, особенно с теми деньгами, которые, как оказалось, все эти годы смиренно дожидались их в Швейцарии.
— Как насчёт горячего шоколада? — Когда Гельмут улыбался, он становился ещё младше на вид. Чудовищное зрелище – ребёнок в камуфляже.
— Спрашиваешь!
Гельмут любил шоколад — этого было не отнять. Если бы это решение было во власти Генриха, он скупил бы весь шоколад на планете — лишь бы не закупать гранаты и патроны к Калашниковым.
— И я заказал бронежилеты. — Гельмут насторожился. Отодвинул тарелку. У него глаза были тёмные, как у Ивы, — и, как Ива, он смотрел, тяжело и подозрительно.
— Деньги не отследят?
— Боишься, что заберут?
— Боюсь, что к тебе могут быть вопросы.
— Между вопросами ко мне и пулей у тебя под рёбрами я выбираю первое. Я видел дерьмо, с которым вы воюете. Я не хочу подвергать тебя опасности. И если для этого мне нужно стать оружейным бароном — я им стану.
Гельмут не сдержал смешка:
— Ты и так барон.
— Я просто барон, а теперь буду оружейный. Если тебе так будет спокойней — большому миру наплевать на наши разборки. Они надеются, что мы здесь поубиваем друг друга, и это не станет их проблемой. Ну и ни у кого из нас нет ядерной бомбы, мы не опасны.
— А… – Гельмут прищурился – каждый раз, когда он так делал, Генрих подспудно ожидал максимально каверзного вопроса, и снова не прогадал: — Дедушкины эксперименты? В подвале под мастерской?
— Дедушкины эксперименты в подвале под мастерской останутся в подвале под мастерской, — отрезал Генрих. — Из-за них он оказался в Заковии. И ты не хочешь туда лезть.
— А…
— А главное, я не хочу туда лезть. И тебе тоже запрещаю.
Гельмут насупился — но ненадолго. Шоколад всё ещё безотказно поднимал ему настроение. Генрих с тоской ждал времени, когда последнее средство перестанет работать.
— Дедушка умер, Гельм. Хорошо бы его экспериментам умереть вместе с ним. Если, конечно, ты не хочешь, чтобы у большого мира всё-таки появились к нам вопросы. Договорились?
— Они могли бы сделать Заковию свободной раз и навсегда.
— Мы договорились, Гельмут?
— Да.
— Скажи Драгану, что поставка придёт в среду, мне нужно будет человек восемь на разгрузку.
— Конечно.
— К шести утра, к мастерской.
Он засобирался на выход — раньше, чем Генриху бы хотелось. Застегнул куртку. Обмотал шею шарфом — фиолетовым, не по форме, но в Скорпионах за этим особенно не следили, у добровольцев и формы-то, по сути, не было. Этот шарф связала мать Генриха, когда Гельмуту было восемь, а Ива ушла, и он не расставался с ним с тех пор. Фиолетовый шарф. Фиолетовая маска отца. Гельмут был так похож на деда, что становилось страшно. Он забросил автомат на плечо. Обернулся на пороге. Улыбнулся — застенчивой, такой детской ещё улыбкой.
— Я пойду.
— Приходи на разгрузку тоже.
— Я…
Не самый сильный парень, это Гельмут хотел сказать — но только развёл руками. Генрих кивнул:
— Я знаю. Но если ты отказываешься приходить домой к ужину — приходи хотя бы к завтраку? Кто знает, когда у тебя ещё выдастся свободный день?
— Ты лучший отец на свете.
Как был, в куртке, с Калашниковым на плече, Гельмут потянулся его обнять — Генрих стиснул его в объятиях. Он стал крепче. Сильнее. И безусловно старше — чем Генрих хотел бы.
— А ты лучший сын. И я хочу, чтобы ты помнил об этом.
— Мы закончим эту войну, рано или поздно.
— Лучше рано.
— Как получится. Но я буду стараться.