Chapter Text
Выходные Прасковья брала редко ещё и по той причине, что без отвлечения другими детьми всё внимание маменьки безраздельно переключалось на неё, и от такого напора даже её закалённое коллегами терпение трещало, как весенний лёд.
Но урожай ягод удался как никогда. Тем более, рано или поздно должен был наступить годовой отчёт, а в эти дни и начальство, и коллег приходилось отпаивать чаем литрами, иначе кто-то начинал рыдать над очередными внесметовыми расходами и начиналась цепная реакция.
Запасы требовалось срочно пополнять, и ради этого надо было перетерпеть вечер с чрезмерно любящей маменькой вместо спокойного тихого вечера с милыми, дорогими сердцу рабочими истериками.
Прасковья мерно мешала варенье деревянной прадедовской ложкой, привычно пропуская мимо ушей потоки речи и кивая в нужных местах.
- ...и сколько можно тебе одной ходить, вот нашла бы себе кого, а то так и будешь до старости с зеркалом куковать! Вот Андрюша вниз по улице, такой хороший мальчик, заботливый…
- Он уже женат, мам, - флегматично ответила Прасковья. – На своих подчинённых.
- А вот Боренька…
- Он от служебных травм ещё не отошёл, куда ему жениться.
- А вот Зинка мне недавно говорила…
- У меня рабочий график очень плотный, мам.
- Вот вечно ты нос воротишь, никто тебе не нравится! Вся иссохла уже, уработалась, ни минуты свободной для матери найти не можешь… Внуков от вас на старости лет не дождёшься! Я тебе давно говорю: вышла бы за своего начальника, и горя бы не знала!
- Не получится, - Прасковья попробовала варенье и досыпала в кастрюлю сахар. - Иначе все дополнительные услуги, за которые мне доплачивают, станут бесплатным приложением к обязанностям жены. Нам ещё Кольку с Милой на ноги поднимать.
Маменька ахнула и схватилась за сердце.
Прасковья подняла соболиную бровь, наконец не скрытую форменной маской. С коллегами намёков и недоговорок было вполне достаточно, чтобы слухи про служебный роман цвели пышным цветом. Самой Прасковье было всё равно, что думают, лишь бы не правду, а Панталоне льстило, что его считают титаном духа и тела, у которого хватает управляться и с цирком, называемым казначейством, и ещё на женщин силы остаются, тем более таких роскошных.
Последнее льстило уже Прасковье, но до Наташеньки ей было всё равно далеко.
Но если Наташенька страдала от отсутствия мужа сама, то за Прасковью страдала маменька, и делала это за троих и профессионально.
Той, чтобы оправиться от потрясения, потребовалось какие-то жалкие пять минут, после которых Прасковья выслушала длинную тираду о важности соблюдения морального облика, о необходимости подавать пример, и вообще, клепсидра капает, дай-то Царица ещё поняньчиться на своём веку…
Прасковья подавила желание опрокинуть на себя всю тридцатилитровую кастрюлю с кипящим вареньем.
- А ты не думала, что я не хочу, мам? Я не хочу зависеть от мужа! Я не хочу терять работу, благодаря которой мы можем жить безбедно! Разве ты не помнишь, каково нам было после смерти отца?
Последнее явно было лишним.
Мать уже непритворно ахнула, всхлипнула и бросилась вон из кухни.
Прасковья сжала зубы.
Отца убили на одном из заданий, когда самому младшему Коле было меньше года, и мать тогда рвала все жилы, лишь бы прокормить всех детей и не отдавать их в приюты Арлекино. Конечно, помогали и родня, и соседи, но Прасковья всё равно помнила то вечное сосущее чувство голода: она уже взрослая, может потерпеть, а младшие вцепятся в её кусок хлеба и хоть ненадолго перестанут плакать.
Прасковья любила семью, и семья её любила. Ей только хотелось бы, чтобы её ещё и понимали хотя бы чуть-чуть.
Больше всего ей сейчас хотелось всё бросить и уйти прямо как была, в домашнем платье, и никогда не возвращаться. Чтобы она ни делала, как бы ни старалась, этого всегда было мало и недостаточно, потому что выйди она замуж – потеряла бы работу, а оставайся на работе – постепенно теряй семью и нервы.
Но и её жизнь до службы, и после приучили молчать, терпеть и тянуть лямку, надеясь, что младшим будет лучше.
Когда-нибудь станет легче.
Когда-нибудь.
Прасковья глубоко вздохнула, сняла варенье с огня и пошла утешать маменьку.