Work Text:
Наверное, это даже и плюс, что Костя Гром родился когда-то, в далёких семидесятых, мужиком. Это вам не владеть вполне себе работающей репродуктивной системой с короткими и быстробегущими месячными, молочными железами, спрятанными в миниатюрной груди, и с убеждением, что мужчины, вне зависимости от того, какие они — придурки. Редкостные, совсем непонимающие желание девушек. Считающие, что раз влюбил в себя, полюбил в ответ, создал семью и зачал ребёнка, то можно и уйти восвояси на тот свет, словив шальную пулю в лоб. Всё было в точности, да наоборот. Костя — мужик. Со старыми шрамами, бытовой инвалидностью и сплошным желанием сунуть нос куда не следует.
Жена — его дорогая Аннушка — была любима такой, какой её воспитали любящие бабушка и мама: упорной, сильной, независимой, ещё более невыносимой чем сам Гром. Но дома, за железной дверью, девушка открывала себя новую: ранимую, эмоциональную и заботливую; целовала в нос, заботливо лохматила чёрную чёлку супруга и бежала с работы вовремя, утягивая трудоголика-Костю за собой, мягко сжимая запястье, да поглаживая большим пальцем старый шрам у косточки. Аня покорила Грома ещё в детском саду, когда они оба копались в песочнице и строили замки, постукивая лопатками по пластиковым ведёрочкам. Так и подружились, проведя всю жизнь бок о бок. Сад, школа, ментовская академия и один отдел, кабинет и сдвинутые в один столы. А потом и поженились, решив для себя, что лучшей кандидатуры на роль партнёра у них не найдётся никогда. А тут и верный товарищ и друг, что и поддержит в трудное время, и застебёт на людях.
Когда Костя узнал о беременности жены, то молча подобрал валяющуюся на полке бесхозную пачку сигарет, вышел из просторной квартиры в парадную, уселся на пыльный подоконник и закурил. Долго и с чувством делал затяжки, пропускал въедливый дым через нос и не знал, что ему ещё делать. В тот день на улице вытворял безумства декабрьский снег, задувая в окна холодными порывами.
Аня глупо расплакалась, размазала всю тушь по лицу и стёрла стрелки с век жаркими слезами. А потом кошкой выскользнула из квартиры, тихо подкралась к супругу и обняла. Костя осторожно оперся подбородком о плечо, шепча нежности в шею, опаляя чувствительную кожу жарким дыханием. И шептал, много и долго, что они со всем справятся. Аня молвила в ответ: они пройдут терапию, психологов, да кого угодно, но станут лучшими родителями для своего ребёнка. Пойдут на компромисс, свыкнутся с негативными сторонами друг друга, но точно избавятся от недомолвок. Костя прекратит вести себя как редкостный долбаёб, страшно перерабатывать чётко установленные часы и обязательно станет возвращаться домой не за полночь. Раньше. Куда раньше.
Так-то оно и вышло. Гром терпел общение с психологом, наладил связь с бушующими во время сеанса эмоциями и скромной дедукцией допёр до решения многих детских травм и условностей, вбитых в голову отцом. Как и Аня, выходящая от специалиста без единой слезинки на глазах, сильная духом и такая красивая, желанная, что дух перехватывало.
Сына в честь деда назвали — отца Ани. Игорь Константинович (и Аннович!). Давно стало известно, что у них будет пацан. Без патологий. Здоровый. Уже любимый. И родился таковым: уродливый первое время, кричащий постоянно и не вдупляющий, что происходит в этом мире. Как же повезло ему. Со временем на голове, уже крепко держащейся на шее, выросли торчащие во все стороны. Кудрявые, тёмные к корню, а на длине — светлые-светлые, выгоревшие со временем, совсем как у матери.
Ребёнок был отдушиной. Веселил ясными голубыми глазёнками, шевелил ручками да ножками и причмокивал, общаясь на своём, детском, языке с матерью. И Костя не отлынивал: брал отгулы впервые за всю свою службу в милиции, чтобы жена смогла в люди выбраться и отдохнуть от воплей, столь утомительных. Вот она — обратная сторона семейной жизни.
Они часто ездили куда-то. В город, прочь с Петербурга в область, в посёлок к бабушке и дедушке — на коров поглядеть, в траве поваляться и в реке искупаться. Летом там жара спускалась, раскаляя воздух, что дышать сложно. Только вечером представлялась возможность выползти на улицу, да вдохнуть полной грудью. Побить пару тройку мух, приземлившихся на аппетитные ляшки, кинуть палку дворовой беспородной собаке и щуриться забавно вслед уходящему солнцу.
Костя через знакомых доставал путёвки на моря, где можно было погреть на солнышке ломящие от чрезмерной нагрузки мышцы и старческие кости, сплавив ребёнка на шею старших родственников. А те и не сопротивлялись: принимали внучка, таскались с ним по гостям, магазинам и улицам, разрешали прыгать в грязные лужи и пачкать яркие сапожки в песке.
И выглядели (да что там выглядели — были) здоровой семьёй, с одобрением и пониманием. Любили друг друга, сына, воспитывали в тепле, сытости и комфорте. И не ссорились. А если и бывали конфликты, то недолгими. Разговоры — их главное правило. Что-то не нравится — говори.
«Я пойму. А ты поймёшь меня. И мы оба придём к выводу, что нам делать с этой стычкой».
Всё было чудесно, слащаво и приторно, но катастрофично мало.
Извещение о смерти пришло на девятый год жизни маленького Игорёши ярким весенним днём. Костя, узнав об этом, был в отчаянности: рвал короткие смоляные волосы на голове и кричал во всю глотку, нет — выл, срывая голос. Как же ему, чёрт возьми, было больно. Нет. Не может быть такого, чтобы она вот так взяла и умерла. Попёрлась одна, ослушавшись Федю, Костю, патрульных и Хмурову. Гром не попёрся за женой. Бросил напоследок, что ему конечно же насрать, что с ней что-то страшное произойдёт. Ведь вся в мужа, если не хуже: закатывала глаза на излишнюю заботу, да пререкалась, когда за шкирку оттаскивали от этого волоска от смерти.
И лучше бы Костя молчал. Потому что это «страшное» произошло. При задержании мелкой сошки, ничего не значащего преступника. Гром держался изо всех сил, чтобы не сойти с ума. Душу разорвали на части. Это не её, Аннушку, убили. Это его застрелили, пронзив сердце пулей.
На месте преступления даже Федю Прокопенко — лучшего друга Грома, непоколебимого человечка, видавшего всякий разбой и градации убийств — стошнило от «красоты» картины. Содержимое черепной коробки вперемешку с кровью маленькими сухими сгустками застыли на стенах, нимбом овивая голову покойной, а безжизненный взгляд, направленный далеко в пустоту, пугал решимостью, застывшей перед кончиной. Обычное дело для Петербурга — потерять бойца из органов правопорядка. Но трагичное для вдовца с оставшимся на руках маленьким Игорьком. И близким Ани.
Костя не жил — существовал — после смерти супруги. Ранее весёлый, заводной мужичок с шилом в жопе вдруг замкнулся в себе, не выходя на связь даже с лучшим другом и единственной подругой — Леной. Гром тек по течению своего горя, по реке горной в лес сказочный, где его жена — жива, любит его также сильно, как и он её. Но просыпаясь, вырываясь из цепей сна, Костя осознавал — он умер там, вместе с ней. Вместо Ани. Справедливо? Да. Потому что он повёл себя как мудак. Поссорился без причины, послал куда-подальше. И не извинился. Не был в том месте, где её застрелили. Не взял дело в свои руки. Нашёл убийцу за пару часов и самолично совершил правосудие, скинув изуродованную башку в Неву, а другие останки — в Фонтанку, да на корм диким псам. Легче не стало.
Сложнее всего было объяснить сыну, что мама больше не вернётся домой. Ни завтра, ни через неделю. Никогда. Её больше нет — она погибла, выполняя свой гражданский долг, обязывающий творить добро во благо других. Игорь плакал. Ревел вместе с отцом, вжимаясь в жилистое тело, пока Костя гладил его дрожащую спину и кудрявый затылок. Он должен быть сильным. Быть примером для сына и не сдаваться. Вся жизнь впереди. Как минимум, у Игорька.
Прокопенки здорово помогали: кормили насильно вкусной домашней едой, покупали тёплую одежду, игрушки, сладости и школьные принадлежности для Игоря, собравшегося пойти в третий класс. Тащили за руки Костю в ванную, намыливали волосы и спину, смывая усталость и весь стресс, накопившийся за столь тяжелое время. Забирали сына к себе на ночёвку, когда Грому требовалось посидеть в одиночестве и как следует напиться домашним вином, отдающий больше спиртом, чем ягодным морсом.
Через года стало полегче. Игорю так точно. Пацан быстро понял, что к чему.
Но не Косте.
От былого задора в глазах не осталось и следа. Лишь тьма, окутавшая голубую радужку глаз, стекающая по сосудам и венам к сердцу, неаккуратно склеенному и сшитому как попало грубыми швейными нитками. Костя работал много. Усердно раскрывал дела, выбирался на операции без бронежилета и не скупался на выбивке информации через насилие. Избивал некрасивые рожи
преступников, разбивал кулаки о скулы и носы, крошил чужие зубы, кости и пускал кровь каждому, кто посмел косо взглянуть. Усилием и желанием выместить всю злобу на мир Костя дослужился до майора.
Но дома так и не появлялся, чем сам себе напоминал каждый раз перед сном в кутузке, на нарах среди отбросов общества, поглядывая на маленькую фотографию сына под чехлом телефона. А после включал экран, с которого на Грома глядела счастливая Аня.
В какой-то из дней, загруженном рутиной, шелестом бумаг, запахом дешёвого растворимого кофе и сигарет из ближайшего к участку ларька, к ним в отдел перевели нового сотрудника.
«Юрий Валерьевич Смирнов, лейтенант милиции Санкт-Петербургского городского округа. Прекрасно справляется с поставленными задачами, работая в основном под прикрытием — вторгается в банды и уничтожает их изнутри, медленно, но верно выгрызая лакомые куски один за другим».
Косте Смирнов не понравился. Выполз будто из фильма девяностых годов про бандитов, вписался как свой в Бригаду, разговаривал с то ли акцентом, то ли с придурковатой манерой, щеголял в плаще, как будто был не ментом, а эксгибиционистом, готовящимся показать свои «прелести» ничего не подозревающим гражданам. А в руках постоянно вертел беретты — Костя подозревал, что даже не зарегистрированные — хвастаясь, что ему меньше секунды хватит для геройств. Не по уставу обвитые кольцами пальцы, а стрижка — длинная, неудобная даже для девушек. В хвост хуй засунешь патлы, в глаза и рот лезть будут.
И каждому пытался втюриться в доверие, подползая на перекуре или обеде со спины. И ведь подружился с большей половиной отдела. Даже с Хмуровой умудрялся выпивать чашку другую кофе за изучением очередного дела, перебрасываясь дружескими речами. Елена Александровна даже расцвела, открывая светлую сторону своей личности. Не такая уж и мерзкая. Побитая, уставшая, но мудрая, многогранно развитая и ужасно одинокая. Оттого и сидящая в своей каморке двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю. Не от хорошей жизни.
Юра был старше Кости на шесть лет.
Наружности бандитской, боялся быть раскрытым каждую новую операцию, перетекал из одной банды в другую, везде был своим. И перенял всевозможные привычки от смрада, душащего лёгкие жителей Петербурга.
Такого же, что убил Аннушку. Его Аннушку. Его, Громовскую, дорогую и любимую.
Может, и из-за этого не пошла как-то дружба с самого начала: пререкались, грызлись (Гром), колкостями бросались в ответ, язвили и стебали за глаза (Смирнов). Лейтенант бесил. От вопросов «Гром, ты чё такой смурной?» хотелось на хер послать (с уверенностью, что ему бы точно понравилось. Полицейские — те ещё сплетницы. И слухи пускали на ура), морду набить по-доброму. Ему пошло бы сочетание фиолетового и жёлтого.
Но во время очередного одиночного выезда на задержание какого-то мальца за убийство пенсионерки ради деньжат, оказавшимся в последствии ни чем иным, как провокацией банды, Костю покромсали так, что хоть в морг сразу отправляй. Его бы и отправили в чёрном мешке с красным бантом, расцветшем на груди в районе сердца, если бы не вовремя прибывшее и неожиданное подкрепление в лице Смирнова.
Юра вынес волоком его недееспособное тело из-под обстрела, а сам кинулся в огонь: действительно, размахивал табельным и уничтожал недотёп-бандитов налево и направо меньше, чем за секунду. Топил в крови склад, размазывал мозги по стенам и ляпал собственный дорогой костюмчик во внутренностях жертв. Костя наблюдал за искусным танцем коллеги, держа руку на месте ранения, надавливая, чтобы не потерять ещё больше крови. И впервые для себя понял, что не так уж и плох Смирнов. Заносчивый? Да. Доставучий и бесячий? Да. Но сотрудник хороший, чётко отделяющий работу и собственную жизнь. И не только это.
Он спас ему, Косте, жизнь.
Вернулся живым, ковыляя уставши, когда всё утихло. Сел на колени около Грома и сторожил до приезда скорой. Поддерживал и просил не отключаться. Не закрывать глаза. Только не сейчас. Грел костины ледяные руки в своих — горячих, мягких и ухоженных.
Может, стоит довериться?
С тех пор отношения заметно изменились и потеплели. Юра не бесил, чаще всего примыкал к их с Прокопенко шайке и угощал шавермой за свой счёт. Прознав про Игорька — таскал шоколадки и детские, известные только им обоим приблуды: то приставку дорогостоящую принесёт новенькую совсем, то ещё что, отчего мелкий Гром пищал от радости и ожидал дядь Юру в гости. Неоднократно накрывал широкие сильные мужские плечи пиджаком, когда в отделе температура опускалась до минимального показателя. Зачем? Да хуй его знает. Но это отогревало ледышку внутри Кости. Целебными затяжками делился, в конце концов не выдержав и подогнав хороший блок сигарет с кнопкой, а как те заканчивались, то приносил новые, разбавляя серую жизнь мужчины яркими вкусами. Но ближе не лез. Ценил личное пространство Кости и в своё не впускал. Прятался за маской. Веселит сотрудников, а глаза-то грустные-грустные, уставшие.
Что-то наклёвывалось. От заботы, такой бытовой и обыденной, у Грома сердце щемило.
Смирнов влетел в жизнь так же резво, как и в участок после перевода из Купчино. Снёс с ног, получил подсрачник, да осел глубоко в сердце, в объятия заключая душу гражданина полицейского.
Стерпелось — и кое-как слюбилось.
И оба это понимали. Юра цветами не задаривал, коробками конфет не забрасывал. Было бы славно, конечно, но Смирнов и трещал поменьше в компании Кости, предпочитая словам дела. Кормил, отогревал и без требования чего-то взамен заботился. С работы уходил пораньше, чтобы Игорька из школы забрать и приготовить что-нибудь съестное, впустив в быт Громов хоть немного тепла, такого необходимого холодными осенними вечерами.
Мужик то Юра хороший! Эта маска из понтов и выебонов золотыми цацками, дорогим брендовым шмотьём и новомодными штучками, дурным юморком и специфичной манерой речи — последствие прогнившего общества, нежелающего воспринимать его настоящего; поломанного, дёрганного, с поставленным в
далёком детстве синдромом дефицита внимания и гиперактивности, из-за которого на жопе усидеть не представлялось возможным. Даже если очень хотелось. Но узнай поближе, сорви эту маску и обнаружится добрый, душевный, заботливый, умнее (но не на много) Кости в большинстве случаев парень, позволяющий созерцать его неидеальность.
А Гром эту неидеальность ценил куда больше, чем маску. Таков он был: обожал настоящего Юру — побитого, с уставшим взглядом, морщинками вокруг глаз и «тетрадкой в линейку» на лбу, с огромной любовью к Терри Пратчетту, роману «Благие Знамения», горячему чаю и желанием с головой укутаться пледами. Майор с удовольствием отдавал собственную домашнюю одежду ставшему родным мужчине, и сгорал от нежности, когда Смирнов засыпал лицом к лицу, щекоча чувствительный нос Кости патлами и оплетал конечностями. Ловушка Джокера, получается. А наутро идеально уложенные волосы превращались в кучерявую жопу барана. Вот так и сидели за столом, поедая свежие, ещё горячие блины: у Смирнова не прочесываемое нечто, а Гром харкнул в ладонь, да пригладил ежика на башке под осуждающий взгляд лейтенанта — и готово!
Костя впустил его в своё личное пространство.
Юра отвечал взаимностью, шепча о чувствах перед сном, зарываясь носом в чёрные волосы мужчины. Гром судорожно вздыхал, утыкался куда-то в ключицу Смирнова и заходился тихим плачем, когда эмоции вырывались из него не под призмой насилия. Ему очень повезло. Но чувство, что он предаёт Аню — никуда не уходило.
Смирнов понимал и это. В принципе, мужчина обращал внимание на каждое изменение в поведении Кости, смиренно ожидал, пока он сама расскажет. Не трогал, если Гром настойчиво давал понять, что разговаривать не хочет. Ни о чём. Скалил клыки, сжимал кулаки до побелевших костяшек и не захлопывал душу, закрывая на три замка и откладывая ключ вглубь антресоли.
Юра не торопил события, предоставлял возможность выбора. Находился рядом, заделался в постоянные напарники Грома на вылазках, подсидев несчастного Прокопенко. И Костя ценил это. Как никогда ранее.
Как бы он не любил покойную супругу, но эта печаль, эти давящие изнутри чувства не вернут её. Аня не вернётся в белоснежном платье, не обнимет его, не поцелует в лоб сухими губами. Никогда. Не успокоит после ночного кошмара, где её раз за разом убивают. Не сварит вкуснейший в галактике кофе, присыпав корицей тёмное жужево. Этого всего не будет. Как бы Гром не мечтал, не думал о ней, зарываясь пальцами в мягкие волосы Юры. Её это не воскресит.
Пока. Пора. Завтра точно будет лучше, чем вчера.
Двигаться дальше необходимо. Иначе он потеряет ещё одного дорогого его травмированному сердцу человека. Иначе Игорь не познает полноценной любви. Посчитает Прокопенок своей семьёй. Возненавидит отца.
Федя, с которым общение сократилось до пределов кабинета, косо не глядел на новое семейство. Рад был несказанно, обсуждая возникшие между коллегами отношения в стенах собственного дома за чашкой чая с супругой. Сплетничал, может, смеялся и шутил глупо. Но не более. Обижался, наверное, страшно. Всё же лучшего друга любовь загребла в свои лапы и даже на работе прохода не давала.
Юру приняли все. Игорь души не чаял в Смирнове: английский подтянул, готовить помогал (больше, конечно, мешаясь под ногами) и изрисовывал альбомы с хорошей белоснежной бумагой яркими маркерами и цветными карандашами. На стене с плакатами Черепашек Ниндзя и Наруто прибавилось множество рисунков их маленькой семьи: папа, папа Юра, я — счастливая семья. Да. Юра стал папой для одного кудрявого парнишки. В какое-то утро Игорёк звонко пожелал доброе утро, обращаясь к мужчине отца как к папе. Смирнов застыл на месте, стараясь унять дрожь в руках. А потом повернулся к микро-Грому, сел на корточки и обнял подростка. Костя к ним подполз, сдерживая выступившие на глазах слёзы, обвил длинными руками родных ему человечков и поцеловал каждого в макушку.
Юра привёл квартиру в порядок, ложкой по лбу ударяя Грома за неприспособленность и бытовую инвалидность. Ещё пару месяцев — и в хате бы нежданные жители появились. И нет, это бы не Юра шевелил своими отнюдь не рыжими усами, да топал не такими уж и маленькими ножками по ламинату.
А Костя не обижался. Улыбался тупо, когда Юра ловил его в объектив камеры во время виртуозных танцев. Смеялся, когда Смирнов рассказывал зашкварную историю из недалёкой молодости (да-да, ту самую, когда он случайно чуть не завёл роман с каким-то мужиком, ошибившись номером телефона). Плакал от чувств и нежности (или нет?), плавясь под горячими прикосновениями мужчины после крышесносного оргазма.
Благодарил судьбу за то, что она подвела к нему такого, как Юру.
Но было одно «но» во всей этой воцарившейся идиллии. И это — новый криминальный авторитет, свалившийся на мощные плечи Кости. Хуже снега за шиворот.
Не подобрать слова, да не передать чувства, терзающие Грома каждый раз, когда он получает всё больше новой информации об Анубисе. Как же он устал от этой шавки, прячущейся под маской. Безусловно, милиция только рада сложившейся ситуации, — банды то уничтожаются кем-то, а их руки чисты, пахнут алоэ вера в смеси со спиртом и стерильны на все сто процентов. В междумирье не придётся объясняться за убийства перед проводником, а ему собирать консилиум для массового мозгового штурма. Но Костя считает иначе: найти и посадить возомнившего себя спасителем от грязи, санитаром леса под названием «Санкт-Петербург», да и просто застрявшего куска в горле — Анубиса.
Исчезновение банд, может, и хорошо. Может, шакал и в правду работает как свой близкий мохнатый родственник из леса. Может, у других отделов работы поубавилось. Хотя это же Расчленебург — убийств, грабежей, изнасилований, контрабанды наркотикой и прочего барахла всегда в избытке. Одной бандой больше, другой меньше. Но поощрять собственной беспомощностью... Нет. Костя сделает всё: прыгнет выше головы, засунет нос в любую, даже самую ужасно пахнущую влажностью, пылью и кровью дыру, разобьёт костяшки о заплывшее жиром лицо, но информацию выбьет. Если это будет стоить ему жизни.
Гром готов был умереть за своих родных.
И искренне жалел, что тогда не пошёл вслед за Аней. Не умер тогда же, тем весенним вечером.
За родного и дорогого — сына — перегрызть глотку недоброжелателю или словить смертельную пулю в грудь, в самое сердце на пораженье, да раствориться в воздухе, с тупым звуком падая на пол и мёртвыми глазами созерцая потолок, как будто его и не бывало. Так, чтобы отголоски боли растеклись по венам, наполнили их чернотой, тьмой и смертью, расползлись по мышцам и нервам, уничтожая в считанные секунды.
А ещё Костя, помимо сына — его плоти, крови, хранящего в себе отцовский характер, ясные голубые глаза и природное упрямство, вроде как жил ради Юры. Или самовнушил, что всё это — ради мужчины?
Но сам Смирнов, добавляя к существующей тревожности новую, тягучую и въедливую, работал под прикрытием. С геометрической прогрессией возрастало желание запретить ему пропадать на заданиях месяцами, выуживать ту информацию, о которой только следовало мечтать. И каждый раз выходить сухим из воды. И с вестями об Анубисе. Шептались об египетской псине всюду. И боялись. Реально ужасались и тряслись, как только слышали новости про истребление очередной банды.
Костя умел стоить портрет подозреваемых. И шавка, вырисовываемая в голове, ему не нравилась. Мутная, но идеально вылизанная. И следов, зараза, не оставляла. Личность не установить при всём желании, какого бы стремления не было. Анубис вроде и существовал, но в то же время никаких доказательств, кроме телепередач Алексея Прищурова с ним же в качестве ведущего, показывающиеся на второсортном Рен ТВ. Или начинающей блогерки Юлии Пчёлкиной, со своими низкокачественными видеороликами на YouTube. Девчонка молодая, всего четырнадцать лет, но упорства и амбиций выше крыши. Подпитывали воспалённый разум Грома ещё и слухи, ползущие с самого подполья. Видать, всё же он есть.
Елена Александровна каждый раз, не скрывая раздражения и смоля вонючую сигарету, слала Грома на хер. Нет никакого Анубиса. И гадалки с колдунами с ТНТ и других дыр ему в помощь, если верит во всякую чушь. И в отпуск бы ему. Отдел хоть отдохнёт от громкого сотрудника, зажимающего коллегу по углам.
Наводки Юры не радовали. В какое место бы не сунулся Костя — Анубиса там не находилось.
Но последняя, случайно выбитая из разбитых губ единственного выжившего после растерзания банды, оказалась как некогда верной. Анубис появится в заброшенном храме на самой окраине Петербурга. Что там будет происходить — никто знать не знал. Но сам факт, что Гром наконец-то сдерёт с псины маску и лично харкнёт в лицо зазнавшемуся психопату, радовал. Эйфорийное чувство не покидало Костю вплоть до приезда на место. Холод отрезвлял, а рычащий мотоцикл Прокопенко глушил всплывающие провальные планы.
Федя отпускает после наставительной речи.
«Тебе на меня, на друга наплевать. Но ты хоть о сыне и Юрце подумай наконец».
Злится, ловит бесяку и гневно грызёт зубочистку, рыча заведённым движком байка.
Храм стоял ещё с времён совка: весь облезлый, с поломавшимися стенами, разбитыми стёклами и провалившейся крышей. Его, вроде как, обещали ещё в девяносто втором сдать под программу реконструкции, но то ли не сложилось, то ли владельцы поменялись, то ли ещё что, но здание так и оставалось в заброшенном состоянии вот уже под тридцать лет. Но сейчас у входа шумели дорогостоящие чёрные машины, разношёрстные люди — авторитеты бандитского Петербурга — и шныряли в разных направлениях существа, облачённые в тёмные мантии.
— Цирк уехал, а клоуны остались, — шепчет одними губами Гром, наблюдая за картиной.
В руке тяжело лежит бинокль. Раз — и уже летит в безоружного и не ожидавшего такой подставы последователя Анубиса. Костя вытряхивает из мантии худощавое лысое тело, натягивает на себя тряпки и цепляет маску на рожу — та пахнет смертью в чистом виде. Залетает с чёрного хода в помещение. И пытается вспомнить тот разговор с Юрой, тогда Смирнов неожиданно затрещал о своей работе под прикрытием. Да рассказывал об этом с таким интересом, что заткнусь его не представлялось возможным.
«Сливайся с толпой, не возникай, веди себя так ты, но не как ты мент, а как ты, жаждущий денег побольше, хуй подлиньше и потолще, но с нездоровыми замашками. И, да, конечно же — в жопу справедливость! Она аб-абсолютно не играет сути. Портит всё».
Внутри храма — куча народа. Все шишки преступного мира Петербурга, что ещё не успели попасть под горячую лапу Анубиса. В центре стоит пару закрытых гробов. И Грому это не нравится. Впервые в жизни его чуйка выла волком и поджимала хвост. Что-то должно произойти.
Цирковое представление — а иначе это не назвать — открыло выступление расписных, жутких людей в балахоне. Живые мертвецы: тонкая светлая кожа обтягивала торчащие кости, выпуклые вены, мышцы и сухожилия. Какое-то унылое party, сказал бы Юра, если бы находился под боком и прикрывал громовский зад. Но никакого Смирнова тут не было. Он работает где-то, внедрился в шайку преступников и чувствует себя рыбой в воде.
Глашатай вырастает в центре помещения, глядит в сторону стоящего на возвышенности Анубиса и толкает душераздирающую речь скрипучим голосом. И зовёт за собой, на встречу к шавке, как только в зал опускается звенящая тишина. Гром думал всё тише и тише. Почему-то казалось, что его услышат из-под маски.
В общем ажиотаже Костя исчезает. Растворяется в воздухе и тихо наблюдает, зайдя с другого входа в комнату. В паре метров от него — спина Анубиса. Прямая, облачённая плотной тканью с металлическими вставками. Псина на Бэтмена из фильмов американских, которые с упоением смотрели Юра с Игорьком совсем недавно, походит. Гром ухмыляется, сжимает кулаки и ждёт подходящего момента.
Тридцать процентов от капитала... Да, этот Анубис оказывается обычной сошкой, мечтающей о богатстве. Никакой потусторонней сущности или египетской силы. В прочем, как и думал Гром, засыпая над бумагами в кабинете.
Псина тянется к деньгам рукой, обтянутой кожаной перчаткой. Надо действовать. И Гром рвётся в бой, игнорируя вопящий инстинкт самосохранения. Ему туда надо. Надо остановить беззаконие. Костя захватывает нового криминального авторитета, с силой надавливая на шею под этим маскарадом. Чувствуется, как шавка сглатывает, шумно глотая воздух. Кадык ходит ходуном.
— А теперь предсказывать буду я, — начинает Гром, приставляя к маске пистолет. — Ты скажешь своим людям, чтобы они опустили оружие и не поднимали тревогу. А потом мы с тобой выйдем через чёрный ход и поедем в отделение. Я правильно предсказал, тузик?
Заплывший жиром пацан, просящий благословение на неприкосновенность милиции, бежит в сторону выхода и кричит «Шухер!». Анубис, воспользовавшись ситуацией, прямо в лицо Грома швыряет богомерзкую розовую пудру, от которой Костя заходится кашлем, стягивает маску и пытается избавиться от неё, стереть с лица и вымыть из глаз.
Шавка растворяется в воздухе.
Рассудок мутнеет. Зрачки расширяются. С кем-то он дерётся, кого-то бьёт, ударяя в прочную маску, раскалывая надвое, а сам получает по лицу и животу тяжелой рукой, откашливается кровавой пеной, смахивает влагу с глаз. Губа разбита, ранку щиплет от слюны и въедливого порошка. Слюна вязкой субстанцией стекает по подбородку. Гром сплёвывает. Костяшки умываются в крови — своей и чужой. Штанина, в области бедра, намокает чем-то тёплым. Мозг отключается, веки постепенно закрываются, и Костя обессилено падает на грязный пол, поднимая пыль в пустой комнате.
Последнее, что он слышит — «Не стрелять! Не трогать его!» таким родным и знакомым голосом. Без понтов и масок. Чувствует горячие ладони, нежно касающиеся его спины и шеи.
Выплыть из сновидений, где его раз за разом убивает Юра, пронзая пулями в упор в грудь, в сердце, разрывая аорту и мышцу, — сложно. Гром дышит шумно, хрипит и ничего кроме боли во всём теле не чувствует. В него как будто разом загнали несколько тысяч тонких иголок, особо извращённо и медленно вгоняя под ногти, в нос и глаза. Веки воспалены, красны, длинные ресницы слиплись от слёз и пота. А глазные яблоки беспокойно шевелятся под тонкой кожей. На лоб опускается холодная влажная тряпка, в кисти касаются горячие пальцы.
Юра? Смирнова не может быть здесь. Не то время, не то место.
Гром точно умер и уже горит в котле на девятом кругу Ада, а дьявол нещадно прибавляет огня, да помешивает поварёшкой деликатес из мента. Жаль, что не в раю. Бок о бок с Аней. Хотя куда ему — по локоть умывшемуся в крови?
Костя как-то на автомате сжимает горячую ладонь, переплетая пальцы. Сознание вопит: опасно-опасно-опасно, убирайся отсюда как можно скорее. Но эту руку Гром узнает из тысячи: тонкие пальцы, мозоли от верчения беретт на внутренней стороне фаланг средних пальцев, нежные подушечки и тонкий шрам на запястье, тянущийся через всю руку. Всё же это он. Пришёл спасти? Федя вызвал подкрепление?
Открыть глаза — почти как подвиг. И Гром точно бы удостоился награды, медальки какой-нибудь, да посвящённой ему статьи на Википедии. Потолок отличается от архитектуры храма. И пахнет тут сыростью, мочой и помоями. Костя задыхается в кашле, отхаркивая кровавую слюну. Месиво с губ стирают салфеткой, стараясь не надавливать на ранки. Взгляд фокусируется на испуганном Юре.
Юре, наряженным в амуницию Анубиса. С балаклавой на голове, прячущей волосы. Всегда аккуратно уложенная борода отросла, распушилась и торчит во все стороны, а черты лица за месяц разлуки здорово заострились.
— Так значит, им всегда был ты, — тихо хрипя, выдаёт Костя. Мозги плавятся от осознания. Гром откидывается на мягкую подстилку под головой, скуля и жмуря глаза. Дышит надрывисто, со свистом вдыхает
воздух и кусает губы. По-хорошему бы пристрелить этого мерзавца, да вот только рука не поднимется.
Любишь? Люби до конца. И в горе, и в радости.
— П-прости, — Юра с сожалением в глазах глядит из-под длинных ресниц, стягивает с лица балаклаву и кладёт тряпку рядом на пол. Волосы растрёпаны, взмокшие и вьются локонами, путаясь между собой. На лбу — порез, тянущийся до краевой линии роста волос.
— И нахер мне твои извинения? — рявкает Гром, и вырывает ладонь. Пальцы жжёт, как будто Костя касался кислоты и терпит последствия воздействия химикатов, желая содрать с себя кожу. Как же ему, блять, больно. От предательства, от разбитого сердца и расколовшейся на части души. Куда проще пережить нож, вогнутый по самую рукоятку меж ребер. Это заживёт. Оставит след, выпуклый розовый шрам, но так или иначе затянется новой кожей. Но сердце не починить. Смерть Ани была куда более щадящей, чем предательство. От Юры, вернувшего Грома к жизни. Сквозь слёзы майор выдаёт краткое, но лаконичное. — Ты арестован.
Костя садится, упираясь руками в пространство рядом с собой, и тянется за табельным в нагрудной кобуре. Но оружия там не находится. Потерял в неравной драке с последователями Анубиса. Юра со всемирной усталостью, обеспокоенностью и маниакальной решимостью протягивает возлюбленному свою беретту, снимая предохранитель и перезаряжая. Вкладывает в руку, опускает указательный палец на курок и приставляет к своему лбу. Глядит так преданно, не боится. Понимает, что натворил дел, с которыми придётся разбираться им обоим.
— Тогда стреляй, — шепчет и выдавливает улыбку. Наблюдает, не прикрывая век.
Костя надавливает на курок слегка, закрывает глаза и вжимает дуло в чужой лоб. Хочет нажать, но не может. Не может выстрелить в своего Юру. Никогда бы не смог. Или же всё-таки? Одёргивает ствол, кладёт рядом с собой с тихим шумом и прячет лицо в плече Смирнова. Поверхность костюма холодная, успокаивающая огонь, разлившийся по венам. Хоть что-то хорошее
от сегодняшнего дня.
— Я не выстрелю в тебя. Никогда, — голос надрывается. Тело подрагивает.
— Я знаю.
Костя с усилием поднимает голову, глядит глаза в глаза и ищет ответы на волнующие его вопросы в ясно синей радужке.
— Почему?
— Что?
— Почему ты... предал меня?
— Я не предавал тебя.
— Ты предал меня. Ты, блять, предал меня. Нарядился в костюм псины, да подобрал под себя всё беззаконие. Какого хера, Юр? Почему ты… Примкнул к ним? Решил, что так будет лучше: убивать, а не сажать?
— Хах, — ухмыляется Юра. Не смеётся, в глазах нет и намёка на радость. — Кость, родной, я и так их мочу. Пачками. Сотнями. Каждое новое вторжение к кому-либо заканчиваю кровавой баней.
— Да, они преступники, мрази и сукины сыны, но почему ты не предоставил нам сделать всё по закону? На кой эта... клоунада?
— Потому что с ними по-другому нельзя, Гром! — фыркает Смирнов, зачёсывая волосы назад. Теребит кольца на пальцах. — Ты же видишь, что никакое правосудие с ними не работает! Они остаются безнаказанными, продолжают топить наш город в крови, наркотиках и междоусобных войнах! То, что делаю я — аб-абсолютная справедливость. Они не боятся милиции. Не боятся тюрьмы, законов. Но зато они боятся Анубиса. Верят, что этот пёс — ни что иное, как вылезшая из Египта псина.
— Почему ты не сказал об этом мне? Зачем врал, что пропадаешь на
заданиях?
Юра молчит, опустив глаза в пол. А что ответить? Что Костя контролирует каждый его шаг, особенно, когда он на внедрении? Что Гром гиперопекает? В рот заглядывает? Терапия может и помогла, но почти что маниакальное желание защитить никуда не унесла. А ещё эти бесконечные Аня-Аня-Аня…
— Ты опять всё делаешь в одиночку и вляпываешься во всякое дерьмо, Юр. Какой же ты...
— Идиот. Мудак. Гандон?
— Да.
— Я не предлагаю тебе разделять титул главы криминал Петербурга. Я занимаюсь этим исключительно из-за собственного желания защитить тебя. И Игоря, — Юра говорит серьёзно, играя желваками.
— Не смей. Не прикрывай свои злодеяния Игорем, — Гром скалится и напоминает волка, обнажившего клыки. Пушок на затылке встал дыбом, а зрачки сузились от гнева. Ещё слово — и бросится.
— Я не прикрываю Игорем свои злодеяния. Это ты не видишь дальше собственного носа очевидного. Это не бандитский сосунок убил Аню. Её убила наша правосудная система.
— Не смей. Не говори про Аню. Я не верю тебе, — Костя пытается подняться на ватных ногах, смотря сверху вниз на Юру. Кулаки сжаты до побелевших костяшек. А сердце грохочет в ушах и чувствуется импульсами в шейной артерии. — Не возвращайся домой. Не подходи к моему сыну. Не попадайся мне на глаза, Анубис.
— Ещё месяц назад ты звал меня Юрой, а теперь — Анубисом? — Смирнов изгибает бровь и вздыхает. — Ты не хочешь понимать очевидного. Ты, наверняка, думал, что вот эта моя деятельность — тяжелее, чем принятие смерти Ани. Но, поверь, это не так.
— Прекрати, блять, говорить про неё.
— Ты до сих пор винишь себя, — игнорирует мужчина, продолжая накаливать обстановку. — И поэтому контролируешь каждый мой шаг.
— Я хочу защитить тебя.
— Нет. Ты хочешь доказать себе же, что твоя любовь к покойнице приглушилась за наши совместные месяцы отношений. Отпусти её, Гром. Прекрати терзать себя. И меня. Я — живой человек. Это она, Аня, давно лежит в сырой земле.
Костя не выдерживает. Бьёт по красивому лицу, окрашивая пол алой кровью из разбитого носа. Кажется, сломал. Вот урод. Юра запрокидывает голову, приставляет к ноздрям руки и размазывает телесную жидкость по лицу, обнажает клыки и заливается смехом. Грома пробирает крупной дрожью. Как же он ошибался в своих чувствах. Видел их через призму отчаяния, искал в них смысл и свою истинную любовь. Смирнов — точно такой же, прогнивший человечишка. Как тот ублюдок, что убил его Аню.
— Ну что, стало легче? — Юра смотрит прямо в глаза.
— Пошёл ты на хуй, — шипит Гром.
— Почему же ты не выстрелил в меня, когда я тебе предлагал? Когда сознательно подставил лоб, чтобы ты, блять, наконец сделал хоть единственный верный шаг в своей жизни? — Смирнов подходит ближе. Медленно, грациозно, насколько это позволяет ситуация. — Я люблю тебя, Кость. Я пытался помочь. Делал всё, чтобы ты забыл об Ане. Ей ничего не поможет уже. Она мертва, Кость. И ты хочешь умереть. О, да, я знаю, насколько ты хочешь, чтобы тебя зацепила пуля, чтобы тебя пристрелили также, как и её. Потому что ты не хочешь принять, что её больше нет.
Костя нестабилен. Его душу рвут на части, переламывают кости и вырывают с усердием бьющееся сердце. Как же он ошибался. Гром никогда не любил Юру. Делал вид, внушал себе, стоя перед зеркалом, что после Ани можно существовать дальше. С человеком под боком. Греться о него холодными ночами, целовать во влажные губы и любить. Это невозможно. Смирнов — ублюдок, каких ещё поискать надо. Первое впечатление обманчиво, как говорят многие. Но в этом случае — нет. Ненадёжный, неприятный и подозрительный.
Косте Смирнов не нравился.
Выполз из фильма девяностых годов про бандитов, вписался как свой в Бригаду, разговаривал с то ли акцентом, то ли с придурковатой манерой, щеголял в плаще, как будто был не ментом, а эксгибиционистом, готовящимся показать свои «прелести» ничего не подозревающим гражданам. А в руках постоянно вертел беретты — Костя уверен, что даже не зарегистрированные — хвастаясь, что ему меньше секунды хватит для геройств. Не по уставу обвитые кольцами пальцы, а стрижка — длинная, неудобная даже для девушек. В хвост хуй засунешь патлы, в глаза и рот лезть будут. И перенял всевозможные привычки от смрада, душащего лёгкие жителей Петербурга.
Какой же Гром, блять, придурок. Поверил в свои чувства, которых и не было.
— Я люблю тебя. А не Аня, — подписывает себе приговор Юра.
Проходит меньше секунды, как Гром подскакивает на ногах и обрушивается на Смирнова, роняет на пол и вцепляется в тонкую шею руками. Костя не любит его. И не любил никогда. Юра пробует сопротивляться, толкается ногами, облачёнными тяжелыми ботинками, но против взбешённого Кости это не срабатывает. Даже впиться до синяков в кисти, вдавить до боли. Гром шумно дышит, не чувствуя ничего, кроме агрессии. Избавиться. Надо избавиться от источника своего несчастья. Он не смеет так говорить про его Аню. Его любовь. Не этот предатель. Не этот ублюдок, решивший влезть к нему в жизнь.
Смирнов хрипит, нащупывает поблизости беретту и тычет Косте в грудь, возводя курок. Выстрела не происходит. Силёнок надавить на спусковой крючок не хватает. Тело обмякает, сил сопротивляться не остаётся. Юра принимает свою участь на последнем издыхании. Перед глазами вся жизнь проносится: от глубокого детства, где он с мамой за ручку ходил. Момента, когда ему синдром дефицита внимания и гиперактивности в медицинскую карту поставили. До школы, преподаватели которой не скупились на злобных словах в адрес ребёнка. Первая любовь и секс с любимым парнем, что послал его на хер через пару месяцев. Полицейская Академия. Отдел в Купчино. Работа под прикрытием. Перевод в центр Петербурга. Встреча с Громом. Костя.
Херовый из него психолог.
Но и обстоятельства такие. Ничего не поделаешь. Может, в раю ещё встретятся.
Гром прекращает вжимать худощавое тело в пол, слыша разрывающий тишину воздух, а после — чувствует адскую боль в области груди. Белая ткань футболки намокает горячей кровью, разлившейся округлым узором. Костя разжимает руки и это даёт Юре шанс на спасение; ловя кислород мелкими вдохами, Смирнов откидывает несостоявшегося убийцу, сконцентрировав все силы в ногах. Тяжелый ботинок пинает в живот, вырывая из уст Грома скулёж.
Анубис, опираясь о колонну, кое-как встаёт на ноги, подбирая теперь уже разряженное оружие, пряча его в нагрудной кобуре.
Вглядывается в яростью налитые глаза пустым, не отражающим никаких положительных эмоций взглядом. Юра ничего, кроме поглощающей разум боли, не чувствует. И Гром сипло дышит, скалится, вжимая большую ладонь в огнестрельное ранение. Прям как тогда, когда Смирнов его спас. Но теперь Юра не стремится защитить его и отправить домой к ребёнку, что так
взволнованно ждёт отца домой. Смирнов чуть его не убил. Выстрелил. В самое сердце.
— Это для твоего же блага, — хрипит Юра. Наклоняется к возлюбленному, выуживает из кармана мобильный телефон и ожидает включения.
— Я тебя ненавижу.
Смирнов пропускает гнилые слова, не отражая ни единой эмоции. Как только операционная система вливается во всё происходящее, то жмёт на контакт Феди. Гудок. Первый, второй, третий. На четвёртый отвечает.
У них, напарников, так заведено. Если молчишь в трубку — попал в бегу. Беги и засекай последний сигнал, откуда совершался звонок.
Смирнов собирает немногочисленные манатки. Не прощаясь, повернув голову и одарив Грома взглядом напоследок, выходит из здания. Сожалеет. Чёрт возьми. Какие же у него красивые глаза.
Пятнадцать минут и оперативная группа наконец поднимается на нужный этаж, сопровождая звонкими сигналами на улице. Медики хлопочут над раненым Громом, не соображающим толком, что происходит. В его памяти выжжен образ Юры, испачканного в его и своей собственной крови. С яркими глазами, покрасневшими веками и влажными дорожками на щеках.
Месяц уходит на полную реабилитацию.
Костя не реагирует на наставления друга, невовремя решившего воспитывать напарника. Не то время, и не то место. Извилины в пустой башке Грома начинают в кое-то веке работать. Паззл складывается сам собой: Смирнов был прав. Майор до сих пор глупо надеялся, что хоть что-то сможет вернуть Аню к жизни. Девушка не вернётся в белоснежном платье, не обнимет его, не поцелует в лоб сухими губами. Никогда. Не успокоит после ночного кошмара, где её раз за разом убивают. Не сварит вкуснейший в галактике кофе, присыпав корицей тёмное жужево. Этого всего не будет.
Как бы Гром не мечтал. И лучше бы Костя рассказывал про свои чувства и переживания, про неё, пока пальцы путались в мягких волосах Юры. Смирнов внимательно выслушал бы, дал понять, что он поддерживает его.
Юра был прав — её это не воскресит. Она не любит Костю. Грома любит Смирнов, а не покойная жена. Как же майор был, чёрт возьми, слеп. Не обращал внимание на очевидное, ютившееся рядом с ним. Юра — не ублюдок. Он реалист, смотрящий на мир не через призму горя.
Психотерапевт, всученный на деньги Прокопенок, дал понять, что чувства, ранее казавшиеся Косте фальшивыми, внушёнными себе, лишь бы приглушить ту тупую боль, оказались настоящими. Оттого и ещё хуже. Это же он, Гром, чуть не придушил Юру. Предал его, посмел поднять руку. Позорник. Ублюдок, редкостный гандон и самый настоящий пидорас, незаслуживающий жить в тепле, уюте и комфорте, что внёс в серое существование Смирнов. Раскрасил яркими красками, показал, что греться возможно не только в кипятке, но и от другого человека.
Костя на том сеансе расплакался. Горько, сопливо, некрасиво. Вылил всё, что накопилось гноем в глубокой гнилой ране вместе с кровью и тканями, обтянутыми поверх болячки, скулил во всё горло, срываясь на хрипы.
Мудак.
В отделе шептались о смерти Смирнова; мол, умер во время перестрелки с бандами. Да так изрешетили пулями, что от тела осталось месиво одно кровавое.
Хоронят со всеми почестями.
Но Гром, стоя в первых рядах у закрытого гроба, не верит. Юра не мог так взять и подохнуть. Не когда он поджал под себя весь бандитский Петербург, медленно уничтожая систему изнутри. И ведь без шуток разрушил: перебил беззаконие, подорвал задницы у высших чинов своей самодеятельностью и заставил задуматься о нужности реформ. Чтобы вся эта грязь, весь уличный смрад поняли, насколько может быть жестока
правоохранительная система. А потом взял и испарился. Также резко, как и появился. Из облака розового порошка, устроив напоследок красочное представление.
Но копать под Юру, выяснять через многочисленных информаторов, жив ли Смирнов или нет — Гром не стал. Потому что смотреть в глаза не сможет. Потому что любит. Не ненавидит, как мог бы подумать Юра.
Пора оставить друг друга в покое. Не терзать поломанное сердце.
Они оба виноваты, несомненно.
Но ничего поделать нельзя.
Так уж вышло.
Последующие двадцать лет проходят в стабильном режиме. Работает Гром не покладая рук, растит сына, успевшего и без него стать взрослым слишком рано, когда батя и папа Юра внезапно оба исчезают. В один день. И если отец заявляется на пороге через полтора месяца, ни разу не поинтересовавшись состоянием сына, то Смирнов… Ни слуху, ни духу. Словно никогда и не было. Костя старается быть как можно чаще дома. Насколько это позволяет собственная совесть. И количество нераскрытых дел, что с каждым годом всё больше и больше. На теле — новые шрамы: от ножевых, пулевых, ожогов и кислоты. На лице морщины ещё глубже. Волосы потеряли семьдесят процентов меланина, оставив редкие клочки иссиня-черными. А печень ныла от чрезмерного употребления спиртного. Костя на побитую собаку походит, завернувшуюся в половую тряпку. Настолько всё плохо. Страшно скучает по временам, когда Ан… Когда Юра был с ним.
Но Игорю хуже.
Он замыкается в себе в пятнадцать, как только слышит пьяный бред отца. Что это из-за него, Кости, пап Юра ушёл. Оставил его один на один с человеком, погрязшим в горе и не замечающим сына в упор. Не сотвори себе кумира, так ведь? Но Игорь сотворил. Видел в отце сильного духом мужика, сильнее всех в мире. А на деле… Стыдно смотреть на позорище, глушащее горе в дешёвом алкоголе и время от времени пропадающего неделями за работой. Как в старые и не совсем добрые времена.
В шестнадцать приходит мысль, что он хочет стать таким же, как папа Юра. Пожертвовать собой ради родных, стать героем и попытаться подорвать систему изнутри. Как в своё время однажды сделал Смирнов, пусть и не совсем удачно.
Собственно, это было самой, что не на есть, правдой. Даже если на Игоря вылить душем сыворотку правды из Гарри Поттера или заставить жрать в чистом виде перья выскакунчика, шерсть с ног акромантулы, слёзы единорога и сепосферу, приговаривая, мол, да и так переварится, то никогда в жизни Гром не опровергнул своих громких (что иронично) слов. Если бы не вездесущий Дима Дубин — единственный друг вне школы, то Игорь по первому зову заслонил своей мальчишечьей грудью всех и вся. Может даже и весь мир, будь он чуточку комфортнее. Не поступил бы также дико и жестоко, как сделал это отец.
Никого дороже Юли у него не было до пятнадцати.
Отец давно не в счёт: всё также пропадал на работе, спал в кутузке, и дай Бог хоть захаживал домой трусы сменить. Которые, к слову, застирывал Игорь, выбеливая хозяйственным мылом, замораживая руки под холодной струёй воды.
Пчёлка ворвалась внезапно, внеся в жизнь одинокого мальчишки ураган эмоций. Прокопенко тоже были счастливы: противная директриса детского дома отговаривала брать девчонку, потому что проблемная она, а ещё и без души, наверняка. Юля — младше на два года, рыжая и худющая, но умнее раз в двести, выговаривала «Левиоса» из всё того же Гарри Поттера так, как надо было: правильно, без ошибок, даже с интонацией особой и прокручивая кисть плавно и изящно, держа палочку, что на деле была обычной палкой. Завораживающе.
Влюбленность настигла. Братско-сестринские чувства смешивались с искренней первой любовью. Ну а как ещё не мечтать о поцелуе с человечком, что всю скуку забрала с собой, принеся в жизнь приключения? Естественно.
Гуляли как-то по двору питерскому с Пчёлкой, а страшнейшая и опаснейшая банда подростков посягнула на сохранность двух детских задниц. Шпунько тогда ещё с волосами короткими щеголял, да сникерсы в карманах так яро не прятал. В пухлых пальчиках — керамбит кого-то из старших собратьев (посмотрите-ка на него! Глава ОПГ! Их боялись даже чеченцы). Игорь с кулаками на Игната полез в ответ на издёвки, в глаз получил, а губой разбитой разукрасил серый асфальт. Юля же с оставшимися членами «банды» разговоры завела, обсудила новомодные штукенции, а потом... как вмазала обоим подравшимся мальчишкам лежащей на влажном от пота, грязи и крови бетоне всё той же палочкой, синхронное «ой» услышав и фыркнув, убирая за ухо выбившуюся прядь волос.
В тот вечер Игорь обрёл лучшего друга и окончательно привязался к Юле. Но эти гадкие моменты одиночества никуда не ушли. Рефлексия брала вверх. Да, даже у четырнадцатилетнего парнишки, вглядывающегося в хмурое небо из своего укрытие на крыше многоэтажки. В голове высоким голоском кричало «Думай, думай!», в то время как Игорь перелистывал архивные бумажки отца, бегло вчитываясь в цель, задачу, что дано и что надо найти. Почти что как в ненавистных упражнениях из сборника для подготовки к олимпиадам. Но вот только самоучитель навряд ли даже прибегнет к моральному насилию. Если только у этого вымышленного преподавателя в руках не будет деревянной указки, окрашенной в белый цвет неровным слоем. Или та вонючая тряпка для доски, от которой несло хуже, чем от стандартного бабушкиного полотенца.
А ещё Игорь действительно планировал поломать всю эту систему. Что посеешь — то и пожнёшь. Так ведь, Кость?
За кого-то родного и дорогого, перегрызть глотку недоброжелателю или словить смертельную пулю, да раствориться в воздухе, как будто его и не бывало. Так, чтобы отголоски боли растеклись по венам, наполнили их чернотой и расползлись по мышцам и нервам, уничтожая в считанные секунды.
В тридцать с гаком, спустя много-много лет доверительных отношений с Юлей, окончания Академии и вот уже который год работы в полиции, Игорь принял решение: во чтобы то не стало, но осуществить незаконченный план папы Юры. Костюм пылился под кроватью в маленькой совместно купленной квартирке напротив Исаакиевского Собора. И сидел влитой, защищая каждую клеточку лета прочным материалом. Юля была не против. Понимала, что не сможет остановить возлюбленного даже пулей меж глаз. Таким уж он был: упрямым и решительным. Пчёлкина вообще напоминала Игорю Смирнова. Главное, с таким чудом под боком, не стать чудовищем.
В зеркале, висящем на стене оборудованной ванной, отражался поломанный человек. Переживший смерть матери в раннем возрасте, уход папы и деградацию отца. Столько боли в ярких синих глазах. Если бы не Прокопенко с Юлей, то Игорь сошёл бы с ума. Хотя он и так: стоит, облачённый в костюм Чумного Доктора и сжимает раковину широкими ладонями. Дышит глубоко, изучает шрамы на бровях, обросшее лицо и тяжёлый взгляд. Как бы сложилась его жизнь, не будь отец — мудаком? Оружие, висящее на предплечье, тянет вниз. Коленки трясёт от предвкушения. Первый на очереди Бехтиев. Приступать к уничтожению Кирилла Гречкина, не так давно проходящего у него по делу, — подозрительно. Когда-нибудь потом. Пусть и душа просит.
Но хриплый голос, раздавшийся за спиной, всю уверенность в себе сметает:
— Может ещё передумаешь?
Игорь разворачивается медленно, снимая с предохранителя огнемёт, но завидя источник звука, тут же теряется. В дверном проёме, облокотившись и расслабленно листающий что-то в телефоне, стоял Юра. Поседевший, короткостриженный, с тонким шрамом на лице, и мало изменившийся за годы. Точно призрак. Но и на потустороннее существо мало походил. Живой слишком. С глазами светлыми, весёлыми и задорными. Такими, какие были двадцать лет назад.
— Пап Юр?.. — ком в горле хочется сглотнуть. Но во рту сохнет от волнения. Нет, точно бред. Игорь всё же сходит с ума.
— О, браво. Привет, Игорёш, — Юра раскрывает объятия, улыбаясь легко.
И кто знает, может быть всё, наконец-то, наладится? Встанет на круги своя? И вернётся в прежнее русло этой горной реки?
Быть может, Костя с Юрой поговорят по душам. Обсудят года, проведённые в разлуке и на расстоянии вытянутой руки. Потому что не подходить — дело одно, а вот наблюдать, внимательно следя за уничтожением дорогого тебе человека с принятой когда-то просьбой, нет, мольбой, — иное.
Мы сами вершители своей судьбы. Как и Смирнов с Громом — оба погрязшие в своём несчастье и одиночестве. Но, правду же твердят, что только мы определяем воистину правильное направление своей жизни?
Вполне вероятно, что и случится однажды, пусть и в параллельной вселенной, где всё хорошо, совместный ужин семьи Громов-Смирновым за раздвинутым обеденном столе, полным разнообразных вкусностей? И Игорь, забыв про все невзгоды и разногласия с отцом, тоски о потерянном когда-то папе, познакомит родных с Юлей? А старшие расчехлят фотоальбом с детскими фотографиями мелкого Грома, покажут позорную карточку, сделанную в ванной на кухне. И смеяться будут громко, до слёз, уссываясь.
Или же, например, Пчёлкина обнаружит душещипательную картину в собственной квартире, вцепится в запястья мужчин и потащит на серьёзный взрослый разговор со старшим Громом, вернувшегося с работы вовремя не для того, чтобы вылакать янтарное содержимое бутылки? Костя и Юра застынут в помещении, как два кота, а пушок на загривке поднимется от нервов. Но поговорить — поговорят.
Но это, к превеликому сожалению, уже совсем другая история.