Archive of Our Own

Удовольствие доставляют: деятельность в настоящем, надежда на будущее и память о прошлом...
Аристотель «Этика»

Он попадает в старый приют в Англии в самом начале лета. К этому моменту ему уже становится понятно, что никто из немногочисленных родственников не готов взять ответственность за его жизнь и судьбу. Он уже больше полутора лет кочует из приюта в приют и, если честно, ему это поднадоело. Когда он входит в кабинет, пропахший табаком и пылью, со дня, когда он стал сиротой, уже прошло два года, и за эти годы он неплохо отточил умение скрывать свое разочарование от жизни под маской примерного ребенка.

За это время он уже успел понять, что не стоит рассчитывать на чью-то дружбу и сочувствие. Последние два года состояли целиком из одиночества, скуки, неловких отговорок и ощущения собственной потерянности. Он уже привык к тому, что люди не слишком готовы распахнуть свои души и делиться с кем-то теплом — даже если этот кто-то и выглядит маленьким ангелом. Впрочем, за два года сиротства, в свои двенадцать, он уже не выглядит тем милым мальчиком, который когда-то, стараниями матери, вызывал столько восторгов в их мирном пригороде в Баварии. В общем-то, он уже привык к тому, что равнодушие — это единственное, чему действительно стоит верить.

Вот и этот старик, похожий на чопорную ящерицу в старомодном пиджаке, сидя за слишком большим для одного человека столом, смотрит на него скорее оценивающе, чем сочувственно. Проглядывая бумаги, он кивает в такт своим мыслям, очки сползают куда-то к кончику носа, но старик успевает поймать их и вернуть на место длинным сухим пальцем с ярко выделяющимися суховатыми костяшками.

— Неплохие результаты.

Он кивает, потому что не знает, что ответить. Нет, он ответил бы что-то вроде «рад стараться, сэр», но дело в том, что «неплохие» — это не совсем тот уровень, на который он рассчитывает при оценке его способностей.

Он же гениален, и до этого ни у кого не возникало в этом сомнений.

Он — гений, просто потому, что если это не так, то у него больше нет никаких вариантов, как устроить свою жизнь.

Никто и никогда до этого момента не называл его результаты просто «неплохими». Это интригует — что здесь за место такое, куда его занесло?

— Ты слышал что-нибудь о Вамми до этого?

Он качает головой. Его привезла сюда фрау Кирцхер, но по дороге он так и не сумел получить от нее хоть какую-то информацию. Возможно, она и сама толком не знала, куда она его везет, а может быть, боялась спугнуть такую удачу. Всем известно, что в приютах не любят тех, кто слишком отличается от других. Как бы он ни скрывал свою инаковость, он уже давно замечал, что люди не слишком стремились к его обществу. Пока спасало от проблем лишь умение себя вести. Все эти правила, привитые матерью и закрепленные кулаком отца. Хоть что-то ему осталось от родителей.

Старик театрально сцепляет перед собой длинные пальцы и смотрит на него уже скорее заинтересованно, чем просто оценивающе, как всего несколько минут назад.

— Вамми — это особый приют. Не каждый найдет здесь свое место.

«Может, перейдем к делу?» — хочет сказать он, но осторожность не позволяет ему этого.

— Вот как, — только и произносит он.

— Здесь собраны уникальные дети. Мы проводим особый отбор. Недостаточно просто написать вступительные тесты, важно еще и расти дальше. Расти интеллектуально, развивать себя. Мы создали здесь особые условия, которые позволяют раскрыться каждому таланту.

Он кивает в такт словам, чувствуя, как его уже укачивает от этого движения.

— Мы никого не держим тут насильно. Мы не похожи на обычные детские дома, и вместе с тем — наши дети не похожи на обычных детей. Вопрос только в том, — старик пристально глядит на него, не сводя взгляда. Это раздражает, — насколько ты сможешь тут ужиться?

— Я смогу, — не задумываясь отвечает он. Его не волнует ничего, кроме того, что свобода от казенного приюта совсем близко. Ему совершенно не хочется сделать что-нибудь не так и упустить этот шанс.

— Посмотрим, — взгляд старика скользит по листку с его тестами, — Михаэль.

— Хорошо, — он кивает, словно это имеет какое-то значение.

— И еще одно. Каждый из наших воспитанников получает свое, новое имя. Готов ли ты к этому?

Он кивает, не задумываясь. Меньше всего его беспокоит, как его будут звать. Ему все равно, даже если его настоящее имя просто исчезнет. Неужели для кого-то это может стать проблемой? Что вообще имя может значить, если некому его произносить?

— Тогда ты будешь Мелло. Пока ты здесь — и пока ты не решишь, что ты вырос из Вамми, ты будешь Мелло. Согласен?

Мелло кивает еще раз. Внутри его переполняет восторг. Новое имя — возможно, это именно то, чего ему не хватало, чтобы примириться с новой личностью. Личностью, которая начала быть им, когда он лишился родителей. Той личностью, которую он еще не знает толком.

Мелло живет в Вамми всего какую-то неделю, когда в его комнате появляется сосед. Вихрастый худой мальчишка открывает дверь пинком и оглядывает Мелло с головы до ног, прежде чем выдать:

— Ну ничего себе! Ко мне подселили девчонку! Неужели тут начали что-то менять к лучшему?

Мэтту почти двенадцать, и его только что вернули из очередного «трипа», как он обозначает свои побеги. И если до этого Мелло ломал голову, почему из всех детей именно он живет один, хотя комната явно рассчитана на двоих, то после ему кажется, что лучше совсем не иметь соседа, чем жить рядом с Мэттом.

Мэтт — старожил. Он не знает своих родителей, у него никогда не было дома. В целом, ему, кажется, нравится приют Вамми, но ещё больше ему нравится отсюда сбегать: «Хорошая штука — отсутствие вечерней и утренней переклички, они даже не сразу понимают, что кого-то недосчитались». Мелло кажется, что взрослые просто отдыхают от этого стихийного бедствия и потому оттягивают начало поисков до того момента, пока Мэтт сам не возвращается, нагулявшись.

— Если лететь на запад, очень и очень долго, то все равно попадешь на восток. Видишь ли, в чем штука, — Мэтт косится, а во взгляде словно пляшут настоящие чертята, и щелкает пальцами, что у него получается не сразу. — Этот дурацкий шарик — круглый.

Мэтту можно в этом верить, он любитель рассказывать о том, как глобус стал его любимой игрушкой в детстве и оставался еще очень долго, до тех пор, пока он не попал в Вамми. «А потом он лопнул», — добавляет он в финале. — «Я думаю, это пророчество», — и в прищуренных синих глазах мелькает что-то очень и очень нездоровое.

На занятиях он очень часто и не в тему говорит, что СССР распался в тот момент, когда капиталисты стерли эту страну с контурных карт, и его совершенно не волнуют политические процессы, потому что это ложь. А также — абсолютная глупость, по его словам, это доверие к мнению других людей.

— Во что ты вообще веришь? — как-то интересуется Мелло, укладываясь в постель и расправляя одеяло до идеального состояния. Это было то время, когда он еще пытается поддерживать нейтралитет со своим соседом.

— В то, что если кастрюлю с водой поставить на огонь и забыть, то у тебя не будет ни горячей воды, ни кастрюли, а при особом везении — еще и кухни, — следует быстрый и четкий ответ.

Мелло открывает рот, чтобы высмеять это, но Мэтт уже явно потерял к нему интерес.

Ему вообще плевать на мнение собеседника, и он не стесняется это показывать. Не успев окончить фразу, Мэтт уже начинает напевать какую-то дурацкую песню, игнорируя возможное продолжение беседы.

— Заткнись уже, а, — просит его Мелло и укрывается с головой одеялом, наплевав на идеальную гладкость постельного белья.

Мэтт хохочет во все горло, пока соседи не начинают стучать в стену. Его не слишком интересует то, что он кому-то мешает, но он точно знает, как сделать все эффектным.

Через какое-то время Мелло уже ненавидит своего соседа всеми фибрами души, но тот, кажется, совершенно не замечает этого, создавая в глазах окружающих ошибочное впечатление крепкой дружбы. Мелкие подачки, словно он прикармливает бездомную собаку, стимулируют это мнение в глазах обитателей приюта. Мелло терпеть не может встречаться с соседом прилюдно, но избежать кого-то в Вамми — сложная задачка.

Пробираясь между людей, он считает день удавшимся, если не встречает по дороге это бедствие. Но увы. Во-первых, поведение Мэтта не спрогнозировать. Во-вторых, от Мэтта так просто не отвязаться — он появляется внезапно, естественно, не там, где должен быть, и ведет себя всегда подчеркнуто издевательски-дружелюбно:

— Эй, Мелло, держи! — Мелло едва успевает отреагировать на оклик и каким-то чудом ловит банку с газировкой.

Газировка в Вамми запрещена, но Мэтту, кажется, сам черт не указ. Его карманы всегда полны контрабандными шоколадками для мелких, сигаретами для старших и, как подозревает Мелло, чем-то еще посерьезней — по запросу.

— Девочки такое любят, — все так же глумливо-серьезно комментирует Мэтт и уходит, оставляя Мелло глазеть на банку с ванильной колой в полном смятении чувств.

«Сукин сын», — ругается он про себя и мечтает задушить соседа подушкой как-нибудь ночью, когда тот, наконец-то, заснет. Только Мэтт, кажется, никогда не спит.

Мелло выжидает одну ночь, вторую, но на третью, когда видит, что сосед все еще бодрствует, проходя очередной уровень на новеньком геймбое — откуда тот у него взялся, к слову? — ломается и позорно засыпает, не осуществив даже план минимум — подрисовать черным маркером спящему соседу усы, чтобы тот был осмеян на весь приют.

Мэтт кажется ему злобным духом этого дома Вамми — вечно бодрствующим и готовым на любую пакость. Таким он является ему в снах — и именно таким он предстает перед ним в мыслях, когда на утро Мелло видит в зеркале шикарные, правда, почему-то синие усы, щедро нарисованные умелой рукой под его носом.

— Думаешь, так никто не поймет, что ты девчонка? — комментирует сосед, когда Мелло настигает его в своем гневе возле столовой. И снова — шкодливый взгляд искоса: ну, что ты скажешь на это?

Мелло злится, но не может ничего возразить. Вместо ответа он сбивает с подноса своего соседа стакан с молоком и уходит, осознавая, что это было больше жестом бессилия, чем местью.

Нарисованные усы полностью смываются только через неделю, и на их исчезновение у Мэтта тоже находится комментарий:

— М-м-м, ты все же смирился со своим полом?

Мелло очень жалеет о том, что никогда не может вовремя ответить этому засранцу. Все меткие и едкие реплики приходят позже, когда Мэтт уже находит с десяток других ядовитых замечаний.

Их роднит общая буква — «М» — и если для Мелло, который очень легко включается гонку за звание самого умного ребенка, она что-то значит, то Мэтту глубоко все равно на их великое предназначение.

К сожалению, по какой-то причине ему совсем не все равно на Мелло. Иногда он словно забывает о его существовании, не замечая даже присутствия в комнате, но затем вдруг снова оказывается рядом в самый неподходящий момент — например тогда, когда Мелло пытается пройти через зимний, запорошенный снегом двор, чтобы успеть в библиотеку.

— Будь хорошим мальчиком, — Мэтт улыбает, небрежно сминая в руках грязный снежок. Рождественское настроение уже разлито в воздухе, и до этой встречи Мелло ощущал предпраздничное счастье, но теперь он чувствует, как напрягается все тело, готовое к любой провокации. — Поиграешь с нами в снежки, и я дам тебе шоколадку, — он улыбается, делая вид, что это лишь шутка, беззлобная дружеская подколка, но Мелло чувствует, что все не так. И ему ужасно неприятно, что Мэтт настолько внимателен: уже успел заметить привязанность своего соседа к сладкому.

Он качает головой и указывает в сторону библиотеки — жест почти бессильный, несмотря на то, что планировался независимым.

— О, учеба? Сочувствую. Но что поделать. Парни, — Мэтт поворачивается к другим, — Мелло не с нами.

Тем, в общем-то, все равно, но решив, что Мэтт серьезно расстроен, они начинают уговаривать Мелло повременить с докладом.

Естественно, он не соглашается.

Естественно, чем больше он не соглашается, тем больше его уговаривают. Конечно, все заканчивается тем, что ему приходится почти с силой прорываться в библиотеку. Не оборачиваясь, Мелло слышит голос Мэтта:

— Да оставьте вы его в покое, в конце концов, кому-то из двух М нужно быть умным.

Мелло не знает зачем, но чувствует, что соседу по комнате очень нужно, чтобы их считали друзьями. Скорее всего, его просто забавляет эта ситуация.

Через несколько часов, вернувшись из библиотеки, Мелло застает Мэтта растянувшимся на кровати и увлеченно играющим в какую-то очередную игру. Тот так заинтересован, что, кажется, даже не замечает его возвращение.

И это почему-то кажется обиднее всего.

По большей части Мелло все равно на окружающих, по большой части, он верит в то, что впереди его ждут великие дела. Не считая буквы, его не роднит с соседом по комнате ничего, кроме того, что по какой-то иронии судьбы им приходится делить быт. И все же это не мешает испытывать ощутимый дискомфорт от мысли, что он не может контролировать ситуацию.

Что он не может доказать своим поведением, что вторая М — это просто клякса. Единственная М, которое достойно существовать, это Мелло.

Больше всего его бесит то, что Мэтту все равно на все эти доказательства.

На уроках Мэтт предпочитает пребывать где-то вне стен класса — иногда и физически, но большей частью мысленно.

Скрипя зубами от злости, когда раз за разом, на всех проектах его ставят в пару с ненавистным Мэттом, Мелло с трудом давит в себе истерику.

У Мэтта никогда нет времени сделать все вовремя. Он опаздывает. Срывает сроки. Подтасовывает факты. И все же каким-то чудом они раз за разом успевают сделать все лучше всех — и Мелло посчитал бы это только своей заслугой, да знает, что это не так. Именно Мэтт в последний момент находит нужное нестандартное решение, подсказывает необходимое действие или просто отвлекает на себя внимание, пока Мелло справляется с последствиями неудачного опыта.

У Мэтта точно нет никакого желания стать признанным гением, но есть гениальность. Мелло готов это признать, хотя даже мысленно такое признание дается ему с трудом.

— Ты можешь быть серьезным? — вспыхивает он, когда Мэтт, вместо того, чтобы помогать ему рассчитать статистическое значении функций, назойливо щелкает зажигалкой, не прекращая качаться на стуле.

— Могу, но зачем? — интересуется тот. Затем выхватывает лист бумаги и быстро проглядывает его, пока Мелло не спохватывается и не вырывает работу обратно. — Что за ерунда? Для этого давно придумали эксель.

Мелло вспыхивает до корней волос от этого комментария, но Мэтт словно не замечает этого:

— Чем листы тратить — поберег бы ты лучше деревья, дружище, — советует он и выходит из библиотеки, словно кошка проскользнув в открытое окно, оставляя после себя едкий табачный дым.

Мелло в этот момент очень хочется, чтобы библиотека располагалась не на первом этаже. Он даже приподнимается со стула и выглядывает, но видит лишь сутулую спину своего соседа, к тому же стремительно удаляющуюся в сторону забора.

В этот раз Мэтт отсутствует всего пару дней, а когда появляется — кажется безмерно довольным тем, что на этот раз взрослые даже не успели спохватиться и начать поиски.

— Ну что, дружок, все рассчитал? — вместо приветствия интересуется он. — На, держи, подкрепи свой мозг, а то небось все извилины к ушам свернулись, — к ногам Мелло падает шоколадная плитка, с виду помятая и немного подтаявшая.

Мэтт исчезает в коридорах Вамми гораздо раньше, чем Мелло нерешительно подбирает неожиданный подарок. Сначала ему хочется найти своего мучителя и затолкать ему эту размякшую плитку прямо в глотку, но что-то другое заставляет его стоять на месте и разглядывать этикетку.

Он вдруг понимает, что так крепко сжал несчастный шоколад, что порвал фольгу и запачкал руку.

И все же ему нравится чувствовать этот вызов. Он не может убедить себя, что ему это неприятно.

Стоя посреди коридора с тающей в горячих руках шоколадкой, Мелло чувствует себя приятно униженным. Это первый раз, когда он настолько остро ощущает свою зависимость от поступков Мэтта. Это первый раз, когда он, надеясь, что никто никогда не узнает об этом, испытывает к соседу по комнате что-то вроде привязанности. Это чертовски странно, словно Мэтт заразил его какой-то бациллой своего безумия. Мелло не хочет быть таким, как этот парень.

Он комкает в руках шоколад, превращая его в тающий, грязный комок, и когда в руке остается только сомнительный по внешнему виду коричнево-серебристый шарик, в душе остается только приятное чувство удовольствия и смутное чувство… благодарности? Нет! Да?

Он дает себе обещание никогда не вспоминать об этом моменте и запускает комок в стену.

Первый раз за долгое время, с того момента, как погибли его родители, он четко знает, что испытывает. Эта злость поднимается с самого дна души — и она такая яркая, что весь мир, кажется, озаряется вспышкой, в которой гибнет его вымученное лживое спокойствие последних нескольких месяцев.

У него все краснеет перед глазами от бессильной ярости, а в ушах, за шумом прилившей к голове крови, слышится тихий издевательский смех соседа по комнате.

Проходит осень, за ней другая, еще одна, еще…

Они почти притираются друг к другу, когда в стенах приюта появляется Линда.

Не то чтобы ее появление производит какой-то переворот в Вамми, нет. Просто Мэтт меняется на глазах, словно эта девчонка околдовала его.

В начале Мелло радуется тому, что соседу больше словно нет до него дела. Затем это начинает его злить. Это не совсем оформившееся чувство, больше похожее на укол. И он уже и сам не знает — на что именно так злится до красноты перед глазами.

Хотя и не может не признать, что Линда мила.

Кто она вообще такая? Мелло изучает ее, как изучают насекомое. Ему нравится этот подход. Он его успокаивает.

Линда очень приветлива и справедлива. Она любит рисовать и легко читает по лицам все самые сокровенные мысли человека. Не цари в Вамми культ разума, ее считали бы ведьмой — настолько она точна в своих прогнозах. Мелло остается только разрываться между двумя полярными желаниями: никогда не общаться с ней и попросить предсказать ему судьбу. Конечно, он не делает ни того, ни другого.

Линда сложнее любого насекомого и совсем не хочет влезать в рамки, которые Мелло определил для нее. Слишком умная для глупенькой пустышки, слишком талантливая для скучной заучки — иногда Мелло ловит себя на мысли, что хорошо бы признать в ней человека, а не объект изучения. Конечно, он не может себе это позволить.

Очень быстро девочка становится своей в Вамми, и никому уже не кажется странным то, что кто-то хорошо знает, чего можно ждать от человека, лишь хорошенько вглядевшись в его черты. Не нужно быть гением, чтобы найти этому объяснение. Он и сам нашел их уже множество — в те моменты, когда у него было время об этом подумать. Но это не помогает победить смутное недоверие к девочке.

Мелло не знает, что хуже: признаться в том, что он недолюбливает Линду, потому что она не хочет быть простым насекомым, или сознаться, что ему не хватает Мэтта.

На занятиях Мэтт сидит с Линдой, в проектах он участвует тоже только с ней, да и убегать из приюта он стал ощутимо реже. И все чаще кажется, что он делает это только для того, чтобы порадовать Линду чем-нибудь: новыми красками, наборами карандашей, конфетами. Черт, он даже притаскивает ей цветы, Мелло не поверил бы, если бы не видел своими глазами.

Мелло говорит себе, что все к лучшему. Убеждает, что ему нужно благодарить Бога за то, что все сложилось именно так. Обещает себе, что сосредоточится на более важных вещах.

И все равно ловит себя на том, что снова чувствует себя брошенным.

Смутное ощущение собственной брошенности не проходит ни после оглашенных рейтингов успеваемости (Мелло — на первом месте, Линда в первой двадцатке, Мэтт — где-то в пятерке лучших, дружба с Линдой заставляет его учиться чаще, чем когда-либо прежде), ни после того, как ему передают письмо с похвалой от L (не надо быть гением, чтобы понять, что сам великий детектив ни сном, ни духом о том, что он писал какое-то письмо, но все равно приятно).

Оно перерастает в смутное ощущение собственной неполноценности, и Мелло не знает, чем это компенсировать.

Появление новенького в Вамми становится весьма кстати.

Похожий на младенца-переростка, сонный и явно аутичный, Ниа становится идеальным соперником. Он умен, он заинтересован в том, чтобы быть лучшим, пусть и скрывает эту заинтересованность под маской холодности. Как и Мелло, он любит быть первым. В отличие от Мелло, он совершенно не умеет общаться с другими людьми, и потому никакие соседи, их друзья или подруги не мешают ему сосредотачиваться только на учебе.

В целом, Мелло хватает достаточно малого срока, чтобы убедить себя в том, что он ненавидит Ниа — может быть, не так, как ненавидел Мэтта, но зато в этом соперничестве он не чувствует всех этих странных эмоций, похожих на привязанность. Ненавидеть просто так намного проще.

И намного скучнее.

И потому с каждым днем Мелло становится все злее по своим выходкам. Он начинает с того, что просто передразнивает странную манеру Ниа говорить, затем портит его проект, потом расписывает белый пазл, к которым у его соперника такая странная привязанность, черным маркером. Все эти выходки ужасно глупые, но — и Мелло не может это отрицать — зато дают ему возможность почувствовать себя немножко Мэттом.

Еще одна мысль, которую он прячет под замок в своей памяти, обещая никогда и никому не говорить об этом.

Занятый только Линдой, Мэтт легко перестает общаться со своими друзьями. По счастью, в приюте Мэтт не единственный М. Это потерю возмещает его сосед по комнате — так Мелло уже становится главным заводилой Вамми. Из друга Мэтта он сам становится тем, чье мнение определяет жизнь в приюте.

Если у Мэтта и есть какое-то мнение по этому поводу, то он держит его при себе и кажется вполне довольным тем, что никто не отвлекает его от Линды.

Мелло не верит в то, что это любовь. Но Мэтту все равно, во что верит или не верит сосед по комнате.

То, насколько далеко все зашло между этими двумя, становится ясно, когда однажды Мэтт вдруг обращается к нему после отбоя.

— Эй, дружок, — говорит он. — Сегодня я не согрею своим присутствием твою унылую жизнь, так что развлекайся на полную, но не делай ничего, чего не стал бы делать я. И помни, что своих не сдают.

Он выскальзывает за дверь их комнаты, оставляя Мелло в смешанных чувствах: куда он пошел и зачем, а главное, что имел в виду?

Когда это повторяется и на следующую ночь, и еще через одну, Мелло решает: он должен узнать, что происходит. Выждав немного для приличия, он крадется по темным коридорам за Мэттом, чтобы обнаружить его на чердаке Вамми вместе с Линдой.

В теории он уже давно знает, что такое «секс», но все же совершенно готов увидеть, что это такое.

Он старается не шуметь, когда спускается по деревянной лестнице, но, видимо, все равно чем-то выдает себя, потому что утром Мэтт недобро прищуривается и спрашивает вполголоса:

— Что, понравилось, дружок? — заставляя Мелло вспыхнуть яркой краской. Впрочем, долго предаваться острому чувству стыда Мэтт ему не дает, почти тут же добавляя:

— Ладно, не бери в голову. Надеюсь, это не войдет у тебя в привычку. — В этих словах чувствуется смутная угроза, и Мелло чувствует, как к острому стыду прибавляется иррациональный страх.

В этот момент он понимает, что чертята в глазах Мэтта за эти годы ощутимо подросли, а еще Мелло совершенно не уверен, что знает, на что способен и на что не способен его сосед.

Как ни странно, но после этого Мэтт вдруг снисходительно начинает обращать внимание на него — почти как раньше. Впрочем, что-то ощутимо меняется. А может, это Мелло поменялся за это время.

Иногда Мелло кажется, что это он стал Мэттом, настолько его терзает не находящее выхода желание свободы.

Стены приюта словно сужаются всякий раз, когда он идет коридорами в очередной класс, на очередное занятие, которому — и он честно признается себе в этом — Мелло не находит ни малейшего применения в реальной жизни.

Компания друзей как-то незаметно становится компанией прислужников — и это очень быстро надоедает и ему, и им. Он все чаще остается в одиночестве, отговариваясь тем, что ему надо заниматься, чтобы стать достойным преемником. Это достойная причина. Его никто не тревожит. А может, и ни у кого просто нет желания это делать.

Несколько раз он пытается уйти из приюта, но всякий раз его что-то задерживает. Тщеславие, которое требует признания от L, как величайшего детектива. Страх неудачи, все еще живущий в его подсознании, так и не вытравленный со времени бесприютного детства. Нежелание уступать место Ниа, который с каждым днем становится ему все ненавистнее. Боязнь одиночества.

По ночам он сидит за компьютером, выдает себя за тайного осведомителя и помогает каким-то подонкам выгодно продавать оружие в другом полушарии. За это неплохо платят, да и так Мелло чувствует себя намного увереннее. По крайней мере, ему кажется, что когда придет время — он точно не очутится на дне.

— Ты же в курсе, что это незаконно и чертовски неэтично? — интересуется как-то Мэтт будто между делом. Мелло совсем не удивляет, что тот откуда-то узнал все. В конце концов, приходится не забывать, что его сосед — гений и у него свои способы быть в курсе всех событий. Ему даже немного приятно, что Мэтт проявляет какой-то интерес к его жизни. Не настолько, впрочем, чтобы просто ответить и закрыть тему.

— Что ты хочешь сказать? — Мелло и сам не знает, откуда у него этот холодный тон. Но все чаще и чаще он говорит с окружающими именно так: отрывисто и требовательно одновременно. Все чаще приказывает, а не просит. И пока нет причины, которая заставила бы его что-то менять. Он уже давно не замена Мэтта, а лидер.

Только Мэтт, кажется, единственный, кому все равно. Наверное, именно в этом их главное различие.

— Будь это просто незаконно, я бы даже умилился, что ты наконец-то вырос, пупсик, — говорит он, не обращая внимания на то, как Мелло хмыкает в ответ на эти слова. — Но этика — это не знание, это поступки, как учил нас Аристотель.

— Что ты несешь вообще? — Подкрадывается давно забытое ощущение неуверенности и страха. Мелло следит за Мэттом, словно загипнотизированный, и ненавидит себя за то, что даже спустя столько лет тот все еще имеет странную власть над ним.

Мэтт ложится на свою кровать и берет с тумбочки миниатюрный глобус — кажется, подарок Линды на какой-то из праздников.

— Смотри, дружочек, — он крутит шарик. Мелло почему-то совершенно очаровывает это зрелище. Мэтт резко тыкает пальцем, останавливая вращение.

— Красиво, правда? Он такой… небесный, — голос у Мэтта почти нежный, Мелло ни разу за все годы не слышал от него таких интонаций. — Такой мирный. Спокойный. Никогда не подумаешь, что благодаря таким, как ты, он выглядит на самом деле иначе.

Мелло не успевает поймать мгновение, когда Мэтт чиркает зажигалкой, поджигая глобус. Тот на удивление легко загорается, словно его пропитали чем-то. Комнату наполняет запах гари, но оба не двигаются с места, пока не начинает плавится пластиковая подставка, и Мэтт не роняет горящие остатки на пол.

Затем он затаптывает пламя и дует на обожженную руку.

— Не то чтобы я против ублюдков, дружок, но не в этой комнате, — Мелло ловит его взгляд, и его снова пробирает до мурашек. Он открывает рот, чтобы что-то сказать — не имеет значения что, хоть что-то! — но его перебивает стук в дверь.

— Мелло, тебя Рувье вызывает.

Мелло смотрит на Мэтта, но тот лишь насмешливо кивает в сторону двери и отворачивается к окну. Мелло выходит из комнаты, пытаясь подавить в себе щекочущее и полузабытое чувство надвигающейся истерики.

Через оглушающие сорок минут в кабинете директора он возвращается в комнату, чтобы собрать свои вещи. Внезапно, за такой короткий срок, все причины остаться тут исчезли, а поводов уйти — прибавилось.

На полу у кроватей темнеет подпалина с ощутимым, несмотря на сквозняк от открытого окна, запахом гари.

Мэтта в комнате нет.

Через пару месяцев после желанной свободы, как только Мелло успокаивается, обживается в своей новой роли преступника и уверяет себя, что он уже начал забывать приют Вамми и всех его обитателей, на его новенький мобильный телефон приходит сообщение от неизвестного абонента.

«Ты забыла стереть данные, подружка. Мне так и придется подчищать все дерьмо за тобой?»

Мелло разбивает телефон об стенку, не волнуясь о том, что о нем подумают окружающие.

Через какое-то время он все же признается себе.

Уходя из приюта, Мелло почему-то верил, что Мэтт последует за ним.

Проходят дни, недели, месяцы — Мэтт словно и не собирается его искать. Мелло не верится, что тот настолько глуп, что не замечает раскиданных тут и там подсказок, которые он оставляет, стараясь облегчить поиск. Кажется, Мэтт вообще не намеревается обнаружить себя. После дурацкой смс он ни разу не пишет, не звонит, но Мелло не хочется верить, что это из-за того, что он не может его найти.

Для чего-то же Мэтт ушел из приюта!

Скорее не хочет. Или снова играет в какие-то свои игры.

Тогда Мелло решает, что принимает правила игры, и решает наведаться сам.

Старый дом на окраине Дублина, предназначенный под снос, но из-за каких-то бюрократических проволочек так и не сломанный в течение многих лет, встречает Мелло гулкой пустотой и эхом, многократно повторяющим каждый скрип.

В квартире Мэтта темно и пусто, словно здесь никто никогда и не жил. Мэтт еще в приюте никогда не умел обживать личное пространство, явно тяготясь им. Мелло даже приятно, что это так и не поменялось — хотя что может измениться за какие-то полтора года? Отчетливо пахнет сыростью. Мелло подсвечивает себе фонариком, переступая стекшие со стен куски обоев и отвалившуюся побелку.

Лишь в одной комнате находится какая-то мебель — продавленный диван, на котором лежит хозяин квартиры. По полу змеятся провода — их, кажется, сотни, никак не меньше, но куда все они ведут — загадка.

— Очень мило, что ты зашел, — приветствует его Мэтт, не поднимая голову от ноутбука. — Что надо?

— Ничего, — отвечает Мелло, уже готовясь развернутся и уйти.

— Пиво в холодильнике. Притащи пару банок.

Мелло ловит знакомый насмешливый взгляд и отмечает, что чертята во взгляде за это время выросли во взрослых чертей — может быть, их рост подпитал алкоголь, которым Мэтт явно не брезгует.

Пока Мелло ищет в холодильнике с перегоревшей лампочкой пиво, то никак не может понять — почему он здесь. Особенно это ему становится неясным, когда из комнаты раздается все тот же насмешливый голос, к которому он привык в Вамми:

— Себе можешь взять колу, там есть твоя любимая!

И вслед за этим — все тот же странный смех, который так бесил его в первые годы в приюте.

Мелло ловит себя на том, что теперь этот смех не кажется ему отвратительным. Не вполне нормальным — возможно. Дурацким — может быть.

— И что же тебя сюда привело аж из Ю-Эс-Эй? — интересуется Мэтт. — Как там в твоей Калифорнии, стоит того?

— Нормально, — сдержанно отвечает Мелло. Ему отчетливо не нравится, что Мэтт знает так много.

— Смотри-ка, ты ищешь меня, я слежу за тобой… Кажется, между нами есть какая-то связь, дружок? — смеется Мэтт, ставя на пол ноутбук и открывая банку пива. Мелло молча наблюдает, как дергается его кадык в такт глоткам.

— А что с Линдой? — спрашивает он зачем-то. Звучит глупо, но Мелло уже ничего не может поделать с прозвучавшим вопросом.

— Посмотри на мои хоромы, — Мэтт обводит рукой комнату. — Разве сюда можно привести приличную девушку. — Это утверждение, но Мелло так и подмывает дать ответ. Мэтт до сих пор обладает способностью заставлять его сомневаться в себе и своих поступках.

— Мог бы остаться в Вамми, — бормочет он после неловкой паузы.

— Мог бы, — спокойно отвечает Мэтт. И больше ничего не говорит.

Они допивают пиво, и Мелло уходит со смутным ощущением своего поражения. И таким же смутным желанием никогда не вспоминать о существовании Мэтта.

— Гребанный шарик, — бормочет в его спину Мэтт. Будто и не ему. Скорее всего, не ему.

Мелло очень хочется на это надеяться.

Он улетает из Дублина в тот же день. Через восемь часов, стоя в аэропорту Сан-Диего, он иронично думает: Мэтт так долго общался с Линдой, что каким-то чудом теперь мог читать будущее людей. Это полная чушь. Мелло заставляет себя смеяться над этой идеей изо всех сил, чтобы даже на мгновение не поверить, что это может быть правдой.

И все же Мелло не может отделаться от мысли, будто то, что прочел по его лицу Мэтт — совсем не предвестие скорой победы.

— Я же говорил, что он круглый, да, дружок? — говорит Мэтт, словно не было прошедших порознь лет и они сидят в Вамми, болтая перед сном, а затем снимает с лица Мелло повязку. — Ты посмотри-ка, теперь и ты его часть.

От предыдущих дней осталось только смутное ощущение боли и все заливающего жара, путающего мысли и события. Мелло кажется, что он помнит, как все бормотал, что его зовут Михаэль, и как Мэтт на это почему-то хохотал и отвечал, что он бы не рассчитывал на то, будто после стольких лет Мелло удастся поменять свое дурацкое имя на что-то пристойное: «И уж точно не после такого пожара, он напрочь прижарил к тебе эту собачью кличку».

Оставалось надеяться, что такого разговора в действительности не было, но всерьез на это надеяться не стоило.

Мэтт болтает какую-то ерунду, попутно накладывая мази и вкалывая болеутоляющее пополам с антибиотиком, чтобы не допустить лихорадки.

Мелло очень хочется его заткнуть — и одновременно спросить, что он забыл здесь. Но боль мешает ему сразу осуществлять задуманное, а из-за запаха лекарств он боится, что стоит ему совершить усилие, как его тут же вырвет.

Обгоревшее тело словно впитало в себя огонь и до сих пор тлеет.

— Ты… — с усилием пытается заговорить он, но Мэтт качает головой.

— Ты же так убьешься, придурок, — почти ласково говорит он и тут же хохочет — зло, ненормально и все так же по-дурацки, как и всегда. — Вот ты идиот.

Мелло злится, и это заставляет его желать как можно быстрее поправится.

Мэтт ухаживает за ним, как самая лучшая нянька.

Мелло быстро встает на ноги — намного быстрее, чем можно было представить, видя его увечья. Он испытывает странную привязанность к зеркалу, хотя, казалось бы, должно было быть наоборот, но теперь ему действительно нравится видеть свое отражение. Его не покидает ощущение, будто что-то, что было нарушено в нем с самого начала, наконец-то вышло наружу — и сделало его правильным.

Это то, что всегда было в нем, думает он, разглядывая шрамы с запекшейся кожей, алеющей на лице.

Это то, что он есть на самом деле.

Вопреки его ожиданиям, Мэтт тоже не испытывает никакого отвращения к его внешнему виду.

— Ты немного похож на неаппетитный стейк, — пожимает он плечами, когда Мелло спрашивает его, что тот думает. — Будь ты девчонкой, я бы даже трахнул тебя из жалости, — добавляет он.

— Мне не нужна твоя жалость, — ворчит Мелло.

— Конечно, нужна, — зевает Мэтт. — Хотя не, не трахнул бы, — вдруг нелогично продолжает он. — Линда, — добавляет Мэтт так, словно это не нуждается в пояснении, и засыпает прямо на стуле, вдруг обнаруживая перед Мелло всю накопившуюся усталость.

В день, когда Мелло понимает, что полностью восстановился, он решает попрощаться с Мэттом.

Может, ожоги действительно дали ему какую-то мудрость, которую можно получить только через боль, только теперь Мелло знает, что делать, знает, как, и уверен, что добром это не кончится.

— Спасибо за все. Без тебя я бы пропал, — говорит он.

— И что теперь? — равнодушно интересуется Мэтт. — Собираешься подпалить вторую сторону для симметрии?

— Я продолжу то, что должен сделать, — в реальности это звучит так беспомощно и глупо, что Мелло вдруг становится стыдно за самого себя.

Мэтт скалится и одним глотком опустошает добрую половину пивной банки.

— Неплохо звучит. То есть ты собрался помирать, без вариантов?

Мелло сглатывает комок в горле глотком пива и кивает.

— Да, думаю, что так. Так что… — он замолкает, даже не зная, что добавить.

— Ну давай попробуем так, — звучит в ответ, и Мелло застывает, не зная, что ответить. — Ты так ничего и не понял, пупсик, — нагло ухмыляется Мэтт, — я вроде как взял тебя под свою ответственность, так что теперь уж некуда деваться. — Мелло кажется, что он слышит издевательский смех демонов, значительно выросших за эти долгие дни и все еще таящихся в глазах Мэтта. — Так что тебе чертовски повезло, придурок, — он смеется и салютует полупустой пивной банкой.

И Мелло почему-то становится так спокойно, как не было ещё никогда.