Chapter Text
Ведь сколько времени себя убеждал, что не было ничего и просто показалось, а значит, из головы надо это выкинуть, и следом сердце успокоится, а вот хрен! Успокоилось черта с два, и уж тем более не забыл. Только до поры до времени пребывал в больших иллюзиях, но это-то как раз неудивительно — всю свою жизнь ими жил. Кроме них, у него и не было-то ничего, если уж в корень посмотреть.
***
Странностей в тот день с самого утра образовалось хоть отбавляй. Впрочем, их и накануне было завались, и потом тоже меньше не стало — как снежный ком разрослись, право слово!
Начать хотя бы с того, что Гай должен был ехать из обители Святой Марии в Ноттингем не просто как курьер — его обязанность, уже давно и всем оскомину набившая, — а еще и на свое новое место службы у шерифа Роберта де Рено.
Почему тот предложил ему должность своего помощника, Гай не понимал, как ни старался. Особенно странно это выглядело после неудачной попытки поймать Робина Локсли на ведьму. Но, несмотря на все эти непонятности, согласился он почти сразу — амбиции взяли верх, да и жалованье стало не последней причиной. И это чтобы не сказать наоборот.
Следующим в череде странностей был разговор с аббатом, прямо перед отбытием. Причем не сам факт беседы, а ее... содержание, что ли?
— Вы все-таки решили принять предложение моего брата?
— Да, милорд, — Гай кивнул и потупил глаза, как старался делать всегда при разговоре с церковником. Получалось не всегда и не очень, но Гай прилагал все усилия, потому что этого «гуся» лучше не дразнить, особенно когда он в плохом настроении. А сейчас аккурат такой случай.
Хьюго де Рено, насупившись как сыч, долго молчал и смотрел в окно, сжимая в руке серебряный кубок, да так, что костяшки пальцев побелели. А потом вдруг повернулся и тихо спросил:
— Зачем тебе это, Гай?
Повисло очень неловкое молчание. Гай от изумления даже рот раскрыл и, забыв про приличия, уставился на аббата во все глаза. Он понятия не имел, как реагировать: вот так просто по имени Хьюго де Рено не называл его. На ты обращался часто, но по имени — в первый раз.
И от этой внезапной фамильярности стало очень не по себе — прямо озноб по спине прошел. Но миг спустя церковник снова сделался самим собой, и Гай подумал: а не ослышался ли он?
— Что ж, это ваше решение. Но должность лесничего я с вас не снимаю. Да, я знаю, что раньше вы не получали за эту работу жалованье, но теперь оно, разумеется, будет. И два дня в неделю вы обязаны присутствовать в обители. Кроме того, когда вы мне понадобитесь, вы должны являться сюда без промедления.
— А... э... м... — Гай хотел было возразить, что у него вряд ли будет возможность совмещать эти должности, но пока подбирал слова, Хьюго де Рено вдруг добавил:
— Но не говорите ничего моему брату. На днях я лично уведомлю его и решу с ним этот вопрос.
Ошарашенный и растерянный, Гай только и смог, что молча кивнуть, и вышел из кабинета аббата, невольно поймав себя на мысли, что не хотел бы присутствовать при разговоре братьев. Прецеденты он уже видел, знал, как это может быть, и, откровенно говоря, прекрасно обошелся бы без этих знаний.
Седлая Фьюри на конюшне, он думал о беседе, воспроизводил в памяти все детали и абсолютно не понимал, что сейчас произошло.
Аббат при разговоре выглядел недовольнее обычного, у него, кажется, даже глаз дергался, а это значило, что он дико зол. Причина? Вот ее как раз Гай понять и не мог. Вроде бы ни нынче, ни давеча не случилось ничего, чтобы так обозлиться. Монастырские дела шли своим чередом, никаких гонцов от епископа не было, гостей тоже. Неужели все еще из-за ведьмы? Ну то есть всей той истории?..
И Гай не заметил, как погрузился в воспоминания с размышлениями.
Церковник сам тогда велел найти ему что-нибудь в этом роде для отчета. Вот как раз перед епископом. В тонкости дела Гая, разумеется, не посвятили, да он и не горел желанием. Однако приказ есть приказ, и он все окрестности прошерстил, разыскивая подходящую кандидатуру.
Дело оказалось весьма непростое, нашел только в Элсдоне. И то почти случайно, благодаря рассказу одного из подчиненных ему лесников. Вот Гай за его болтовню тогда и ухватился. Съездил в ту деревеньку, посмотрел на, кхм, «целительницу». Тетка оказалась и в самом деле очень подозрительная и, несмотря на относительную молодость и смазливость, довольно неприятная, даже можно сказать, что противная. Чем именно, Гай толком так и не понял, поэтому решил считать, что это из-за ее поведения. Выглядело оно, кроме того, что нагло и развязно, еще и заигрыванием. Может, она думала таким образом избавиться от перспективы расследования? Не исключено. Только вот способ...
С одной стороны, этот вид взятки встречался тут не то чтобы на каждом шагу, но через один-то точно. С другой стороны, за всеми этими ужимками и кривлянием чувствовалось, что она не предлагала, а именно издевалась, выставляя это как соблазнение. Ну хоть свою дочь ему не подсовывала, а то многие не гнушались.
Гай еще с аквитанских походов такого распутства насмотрелся богато, а ведь тамошним грязным заморышам было, самое большее, лет по девять-десять — дети еще. Местные от них отличались ненамного.
При воспоминании в очередной раз стало противно, и Гай поймал себя на мысли, что, если бы эта Джанетт хоть заикнулась, он ее на месте зарубил бы, потому что всему предел есть. Хотя что взять с этого саксонского скота?
Он очень быстро узнал, что его за глаза называют Лесничий Гай и много как еще. Эпитеты были по большей части очень неприличные и непосредственно связанные с его стараниями на службе у аббата. Слишком уж многим тут его рвение выходило боком, а подкупить не вышло. Ни у кого. Мотив для ненависти, понятный и козе! А что, если бы он брал взятки, на многое смотрел сквозь пальцы, делал или не делал еще что-нибудь в этом роде? Изменило бы это хоть что-то? Он не знал, да и не мог вести себя по-другому, вот положение дел и было тем, каким было.
Местная шваль — что смерды, что йомены — шушукалась и пыталась предположить, какое же должно быть огромное жалованье, раз он при монастыре с аббатом и управляющий, и курьер, и лесничий, и много чего еще. Он догадывался, на что намекали, и это бесило, потому что намеки были безосновательны. Может быть, у настоятеля и была такая склонность, только он ее не демонстрировал, а уж в сторону Гая тем более. Но местные были почему-то глубоко убеждены, как и в том, что Гай об этой их убежденности не знает и не догадывается.
Да хрен бы с ней, с ненавистью — мелочь какая! — но то, что он служил Хьюго де Рено, как собака, было у этих саксов поводом для презрения. И вообще, раз у него нет не только мозгов, но и самоуважения, то и сам бог велел. Только, нарвавшись, очень удивлялись обратному. А Гай не переставал удивляться наглости всей этой черни, которая вдруг решила, что может его презирать. Вот этот-то сброд без капли понятия о чести и достоинстве, не говоря уже о благородстве?
В открытую, конечно, они высокие чувства подобного сорта старались не выражать, но все читалось за каждым вынужденным поклоном, потупленным взглядом, почтительным и вежливым тоном. Они называли это протестом настоящих свободных саксов и на полном серьезе считали, что Англия все еще их страна, и однажды одна поднимется с колен, и прочая муть в том же роде.
Только вот была одна деталь, и Гай ее знал слишком хорошо: это саксонское отребье обоих полов готово глотки друг другу перегрызть за возможность приподняться над остальными соплеменниками и оказаться ближе к источнику власти, а значит, и врагам своим — норманнам. И в процессе не гнушались ничем. Доносили друг на друга, сосед на соседа, брат на брата и муж на жену за грошовую выгоду и готовы были ломать комедию со слезами горя и с плясками радости практически одновременно.
Это потрясающее лицемерие Гай чувствовал постоянно и во всем, а оттого люто ненавидел этих «гордых и свободолюбивых» саксов, которые на поверку оказывались хуже самых последних отбросов. Они назвали его псом Хьюго де Рено, а сами сущностью своею даже до собак недотягивали. Натуральные крысы, подлые, трусливые и жадные, только и ждут, когда можно улучить момент и вцепиться в горло!
Ну с одной стороны, жить захочешь — еще не так раскорячишься, и Гай это прекрасно понимал, потому что сам тому был живым примером. Но с другой стороны, шкурная необходимость выжить не делала из саксов святых мучеников за свободу и веру и не оправдывала всего, что они устраивали под этим соусом. И уж точно не наделяла их вседозволенностью и вожделенной моральной правотой...
Был среди прочего непотребства один факт, с которым приходилось постоянно сталкиваться на службе — хоть как крутись, а спотыкаешься об него всякий раз! И выбешивал он Гая просто до белого каления.
Суть заключалась в том, что местные крестьяне под предлогом собирания хвороста, благо на это разрешение имелось, посылали детей ставить и проверять силки на кроликов и ловить сетью куропаток. Тоже браконьерство, кстати, хоть и мелкое. И дети шли, по малолетству и наивности делали, что им говорят взрослые, да и просто копируя их поведение и поступки, при этом не понимая истинную суть происходящего и чем оно может кончиться. Хотя по закону считалось, что в семь лет уже должны понимать, но Гай-то прекрасно знал, что это не так. Знал и то, что до двенадцати лет им вообще некуда было деваться. Они не могли протестовать, не могли себя защитить, даже если бы понимали, что происходит. Но они и не понимали, и были в полной власти и собственности родителей. Или тех, кому эти родители их продали в слуги.
Но большинство лесников закрывали глаза на то, что в вязанке хвороста за спиной ребенка, встреченного на лесной тропе, торчит кроличья лапка, а в корзинке под грибами, желудями и кореньями наверняка лежит пара птиц. Они прекрасно знали, откуда эти дети, что они делали в лесу, почему возвращаются домой в сумерках и чьи они — тут все от последнего смерда до тэна знали друг друга, кто кому родня и кто кому должен. Рука руку моет, все покрывают друг друга. А Гай существенно портит им их устоявшуюся привольную жизнь.
Ему порой приходило в голову, что аббат взял его к себе на службу и даже не посмотрел на отсутствие рекомендаций только и исключительно потому, что Гай не местный, родни здесь у него нет и он никого не знает. Видимо, были до него нехорошие прецеденты, и, похоже, не один. Понятно, что о них будут молчать, как рыбы, особенно если расспрашивать...
А раз он не местный, у него нет ни связей, ни поддержки клана, и он будет зависеть исключительно от своего патрона, который ему не только платит деньги, но и защищает перед другими. А из этого следует, что Гай будет изо всех сил стараться и мнение свое хоть по какому поводу не высказывать...
Вот он и старался. И соответствовать, и держать язык за зубами, насколько получалось. По мнению аббата, то и другое получалось прескверно.
Но про попустительство лесников Гай знал. Это было, в сущности, единственной поблажкой, которую он давал своим подчиненным. А сам прекрасно понимал, что через пару-тройку лет эти дети, промышляющие силками кроликов, превратятся в настоящих браконьеров с луками и будут охотиться на дичь покрупнее. И очень серьезно рискуют оказаться или без руки, или на виселице, потому что он сам же и будет их ловить. Знал, только старался лишний раз не задумываться над этим, поскольку мерзко становилось до тошноты.
Но еще отвратительней ему было ловить малолеток! Он научился в мгновение ока, хоть в сумерках, хоть в тумане, определять, кто прячется в кустах — ребенок или взрослый. И шел на сделку со своей совестью, почти на должностное преступление, когда своевольно поднимал возрастную планку до четырнадцати лет и при облавах не преследовал этих детей, «принимая» их за сеголеток кабанов и оленей.
Взрослым браконьерам пощады не было. Может быть, в каком-то смысле он на них отыгрывался. Гай знал наперечет все их фокусы, уловки и схроны — да он мог бы при желании написать об этом целый трактат! За это его прозвали чертом, ненавидели, боялись и презирали одновременно.
Это не мешало, однако, местным девкам всех возрастов заигрывать с ним совершенно наглым и бесстыдным образом. Можно даже сказать, на шею вешаться. А потом тем же самым образом разыгрывать перед аббатом комедию про домогательства его лесничего и управляющего. Девичья честь с невинностью, оказывается, были поруганы Гаем даже у тех, кто и до его приезда похвастаться ими не мог!
Как одно с другим сочетается, Гай не понимал, хоть и старался.
Так что тогда на ужимки травницы он только поморщился. Записал показания у местных жителей и отдал все эти жалобы Хьюго де Рено. Тот сунул нос в бумажки и счел ведьму не просто подходящим, а очень подходящим экземпляром. Ее саму, правда, такое развитие событий не устроило, что, в принципе, понять можно, но кто ее мнения спрашивал? Гая тоже никто не спросил. Ничего, пережил же.
Только кто бы мог предположить, что разбирательство по всей форме — а как иначе-то, для отчета ведь! — превратится в натуральный балаган, а само дело кончится таким дерьмом? И что братья де Рено свалят саму инициативу суда на Гая.
Тогда, по наивности своей, он даже не подозревал, что такие фокусы у них в порядке вещей, и в первый миг просто онемел от изумления. Но когда эта ведьма начала обвинять его в домогательствах... Да, у него тут слава известного на всю округу понятно кого, но даже у него есть некоторые критерии отбора и вкусы с предпочтениями! Так вот, эта знахарка в них не входила. То есть совсем. А если еще точнее, как женщину он ее не хотел абсолютно. А раз не хотел, то и домогаться не мог, и ему было наплевать, что на это подумают и скажут. Он этого не делал, от того, что другие уверены в обратном, правдой обратное не станет.
А потом шериф решил использовать оную травницу в качестве хорька для ловли Локсли.
К слову сказать, Хьюго де Рено отнесся и к ее кандидатуре, и к самой затее весьма скептически, это если очень деликатно выражаться. А если нет, братья поцапались так, что кабинет чуть в щепки не разнесли. Если бы Гай своими глазами не видел, как аббат схватился за меч и гонялся за шерифом сначала по скрипторию, а затем и по замку, не поверил бы. Ор стоял — кажется, в городе слышали!
Пришлось собственноручно обезвреживать младшего де Рено, потому что больше в замке это сделать было некому — толпа секретарей хорошо владеет только гусиными перьями, а солдаты боятся отлучения от церкви. Оставались, конечно, управляющий и констебль, но... Да, они прекрасные и в своем роде очень мужественные люди, не особенно-то верившие в угрозу, только меч им лучше не доверять даже подержать, причем ни тому, ни другому. Так что действовать Гай вынужден был самостоятельно, к тому же за время службы стюардом аббата он уже привык к постоянным угрозам церковника.
После скандала младший де Рено всю дорогу в обитель вслух костерил своего родича такими словами, что Гай одновременно и смутился, и восхитился. Но та злость ни в какое сравнение не шла с тем, как взбеленился аббат у себя в монастыре пару дней спустя.
Ну и к чему все это привело? Шериф свалил и провал дела, и сам план на него, Гая Гизборна, выставив полным дураком. Второй раз. И... тут же нанял его в качестве своего помощника! Как такое может друг с другом совмещаться?
А церковник... Гай бы понял, если бы аббат указал ему на дверь, но вот как раз тот ни в чем его не обвинял. Даже не только спокойно выслушал его рассказ, но и принял его версию, что кто-то может предупреждать Локсли. Ну может быть, в том случае ведьма сама разбойникам все рассказала, но ведь перед ней бывали и другие. Словом, аббат настаивал, что где-то — или у них в обители, или в Ноттингемском замке, а может, и там и там — завелась жирная крыса. А его стюард и лесничий Гай Гизборн, вообще-то, сделал все, что возможно и в силах человека.
Эта позиция Хьюго де Рено Гая особенно потрясла — он не ожидал от церковника защиты, и, откровенно говоря, лишним его заступничество не оказалось. Шериф тогда не только заткнулся, но и даже на всякий случай отодвинулся подальше и от братца, и от самого Гая.
Так или иначе, теперь на нем, кажется, повисли обязательства двух служб, и это делало и без того сложную ситуацию еще заковыристей. Единственное, что утешало, — образовывалась очень неплохая карьерная перспектива, ну и деньги, само собой.
Гай тогда еще не подозревал, что не выйдет ни того, ни другого. Официально все обставили так, словно аббат передает его службу шерифу Ноттингема, что, вообще-то, странно, и весьма, поскольку сам Гай не был вассалом семейства де Рено, и передать его друг другу, по сути, как вещь, братья не имели права...
Однако его больше волновало, как найти «крысу». И еще он хотел понять нечто необычное и даже загадочное, произошедшее с ним самим. Тогда, на озере, он вдруг услышал голос, который назвал его по имени, да не просто произнес, и все, а настойчиво звал. И ведь второй раз уже...
Как ни старался, Гай не мог найти объяснение и успокоился на том, что это могла быть просто галлюцинация, шутка угасающего сознания. Ведь она случилась во время пытки, которую ему устроили разбойники, а именно Локсли.
Кстати, о Локсли. Поймать эту сволочь вместе с рогатым чучелом, как бы его папашей, надо непременно. Тем более, для Гая на службе шерифа это будет входить уже в прямые обязанности. Но об этом он подумает чуть позже, когда освоится на новом месте, а сейчас...
И снова, как заноза, мысль: а если это не была галлюцинация? Ну вдруг?
Вот как год назад повадился барон де Беллем, не к ночи помянутый, таскаться к братьям де Рено и нести чушь про какого-то Хэрна и его сына, так и началась по округе разная чертовщина. Ну в итоге-то львиная доля таких случаев оказалась делом рук человеческих, но ведь не все же, что самое нехорошее и подозрительное! И сделалось этих странностей столько, что... Нет, это уже не случайность и не совпадение, а самая что ни на есть тенденция!
И ведь раньше такого не было, хотя в самом начале своей карьеры в качестве аббатского управляющего и лесничего Гай услышал от одного старика-монаха очень странную фразу:
— Здесь есть такие места, где до сих пор молятся древним богам.
Сказано это было не то чтобы прямо ему, а скорее вскользь, словно монах сам с собой разговаривал. Но Гай слова запомнил, хотя до поры до времени значения не придавал. Задумался, когда им всем на голову свалился барон де Беллем и началась чертовщина.
Но сколько ни размышлял, никак не мог понять, с чего вообще вдруг разгорелся весь этот сыр-бор вокруг Человека в Капюшоне и его папаши Хэрна. Пророчество чье-то не пойми откуда выкопали... Кто же это все придумал? И для чего? Наверняка есть некто, извлекающий свою, и очень нехилую, выгоду из ситуации, иначе смысл городить огород?
Началось-то все вроде бы с Беллема. А имел ли он какое-то отношение к местному бунту много лет назад? Говорят, его устроил родной папаша Локсли. Вроде бы барон в то время был в Палестине, только кто его знает, где он ошивался на самом деле.
Но Гай не стал над этим долго размышлять, сосредоточившись на происходящем сейчас. Дело могло обстоять так: барон создал «угрозу», потом предложил помощь в ее устранении, планируя получить таким образом... Что? Власть? Не сходилось. Беллем и так обладал непомерным влиянием, куда уж больше-то? И самое главное — помер он именно в процессе избавления от этой угрозы. А ряженый шервудский балаган остался и процветает по сей день, загибаться не собирается.
А если инициатор и истинный бенефициар всего этого сумасшедшего дома вовсе не Беллем? Тогда кто? Ну уж точно не Локсли! Этот просто марионетка, которую дергает за ниточки местный ряженый в оленя, называющий себя жрецом бога Хэрна. А если и того Локсли, старшего, тоже он дергал? Судя по слухам, он в лесу давно сидит, так что не исключено! И хороший вопрос, а не дергает ли кто-нибудь за рога само это лесное чучело. И ведь спросить не у кого! Да даже заикнуться на эту тему опасно. Особенно при шерифе с аббатом. Но с другой стороны, нельзя же все так просто оставить! Надо же что-то делать!
В этих размышлениях Гай покинул обитель Святой Марии, оказавшись под сенью Шервудского леса, немалый кусок которого простирался между монастырем и столицей графства. Тут и случилась с ним еще одна очень странная и загадочная вещь. Как раз из разряда той самой чертовщины.
Дорога из монастыря в замок за год службы у аббата была езжена-переезжена до скрежета зубовного, а окрестности ее знакомы до боли в глазах. Как могло случиться, что он заблудился, Гай не знал. И заблудился ли? Как он мог свернуть с дороги, когда он с нее не сворачивал и помнил это? Правильно, никак.
Только что он ехал по тропе вдоль Рейнворта, по правую руку остались Винкерфилд и Дирдейл, а по левую Билсторп, и вскоре должен был показаться Окстон, а дальше Калвертон. Все было относительно в порядке и спокойно, как вдруг у Гая внезапно закружилась голова. Сильно закружилась, аж заболела. Несомненно, от жары и духоты — близился полдень, воздух над тропой нагрелся так, что аж волнами пошел.
Гай вздохнул и отпустил поводья, предоставив коню самому выбирать скорость, и Фьюри тут же пошел шагом. Мелькнула мысль, что Ноттингем с шерифом все равно никуда не денутся, приедь он на пару часов раньше или позже, голова раскалывалась немилосердно, во рту пересохло. Гай снял шлем, вытер пот со лба, потер виски. Вынул из седельной сумки фляжку и сделал несколько глотков воды, на миг закрыв глаза от простого удовольствия утолить жажду. А когда открыл их, понял, что он где угодно, но только не на раффордской дороге.
Он смотрел на огромный дуб посреди совершенно незнакомой поляны и не понимал, где он и как тут оказался.
С большим подозрением покосился на фляжку — не подсыпали ли чего туда? Но это было маловероятно, потому что он сам лично промыл ее и набрал воду прямо перед отъездом. В монастыре родник бил из-под земли. Вода там мало того, что очень вкусная, так в любую жару чуть не ледяная, аж зубы сводит. Вот до сих пор прохладная. Тамошнюю воду Гай очень любил, она и жажду утоляла лучше всякого эля, и можно было свободно ее взять самому, причем бесплатно, что в его случае имело немаловажное значение.
Ему как служащему аббатства полагался в день галлон из монастырских питейных запасов, а по праздникам еще и вино, но... Короче, чтобы получить выпивку, ее надо попросить у келаря, что было для Гая крайне неприятной процедурой, потому что заведующий винными погребами его за что-то сразу и очень сильно невзлюбил.
Гай понятия не имел, в чем и когда он успел перейти келарю дорожку, да как-то и не горел желанием узнать — ему было некогда, причем до такой степени, что поесть спокойно он мог только в седле и то, что с утречка умыкнул с монастырской кухни. Ну или то, чем разжился в деревне. Вариант с кухней был предпочтительней — там хлеб гораздо вкуснее.
Что же до неприязни келаря — может, сыграло роль, что келарь был из очень старой и родовитой саксонской семьи, потерявшей очень многое с приходом короля Вильгельма, а сам Гай, соответственно, норманном из «завоевателей»? Может. Или причина была в чем-то еще, но факт оставался фактом — монах разговаривал с ним через губу, всячески указывал на свое привилегированное положение и, не скрываясь, демонстрировал неприязнь. То водой питье разведет, а то нальет и несвежего... Гай не хотел открытого конфликта, его собственное положение было довольно шатким, в случае чего терять место и единственный источник средств к существованию он был не готов и не хотел. Просто перестал приходить за своей долей эля, и все тут. Покупать где-то еще отказывался из принципа, а что он вместо эля пьет воду, так это не простая вода, а, можно сказать, из святого источника. Понимать разницу надо.
В общем, дело было точно не в содержимом фляжки, и происходящему должно быть какое-то другое объяснение. Но какое?
И тут он заметил, что головокружение и боль прошли.
Сам не зная зачем, Гай спешился и подошел к дубу. Потрогал кору, обошел вокруг могучего ствола, посмотрел наверх в крону, но ничего необычного не увидел. Вроде бы дерево как дерево, тут таких на дюжину тринадцать.
За дубом, меньше чем в полусотне ярдов, обнаружилась то ли мелкая запруда на ручье, то ли озерцо с обширными зарослями лабазника по берегам. Таких в округе тоже было достаточно. Местечко производило впечатление приятного и даже умиротворяющего, пахло цветами и травами, от воды веяло прохладой. Тем не менее что-то было... не так. Гай это ощущал почти кожей, но объяснить не мог, впрочем, как всегда. Да, это «не так» было в хорошую, сторону, только...
Какой-то шум сзади заставил обернуться, и Гай увидел, как Фьюри с самым серьезным и сосредоточенным выражением на морде пытается дотянуться до низко свисающей дубовой ветви, чтобы полакомиться зеленью. Наконец коню удалось — он ухватил ее, дернул и с треском оторвал. Нехилых размеров добыча грохнулась прямо коню под копыта, он удовлетворенно ее обозрел и начал объедать с нее листочки.
И тут Гай почувствовал... Или ему просто показалось? Словно сзади кто-то есть! Он резко развернулся, но никого не увидел. На поляне он был один, если коня не считать. Только почудилось, что воздух сгустился в причудливую форму, чем-то напоминающую фигуру человека. Но ведь тут никого нет и быть не могло, и перед ним только нехоженые заросли цветов, которые в здешних краях называют таволгой. Вот раскинулась светлая, чуть желтоватая дымка, а за ней поблескивает водная гладь. А из звуков — только конь фыркнул, ветер шелестит листьями, да где-то в ветвях ворчит и ухает витютень. Ни души вокруг. Да и Фьюри спокоен, как бревно, а он очень чуткий на всякие из ряда вон выходящие вещи, да и на чужих тоже — сколько раз Гай благодаря ему узнавал о засаде на миг раньше остальных! Очень иногда помогало...
Нет, кто-то тут точно есть! Гай его не видел, но чувствовал. Только кто это?
Ну, если вспомнить местных с их манерой списывать все странности на... В общем, лесная нечисть может эдак играть с людьми. А ее, по слухам, тут пруд пруди. Водяные-лешие, болотники-кикиморы и прочая бесовщина. Сам Гай никогда не отличался суеверностью, скорее даже наоборот, но бесконечные саксонские байки-россказни по поводу и без действовали на нервы. И ладно бы только они, потому что были и другие рассказы. Вообще-то, подобные сказки Гай часто слышал в детстве, на родине в Стэнклиффе. Дескать, обитали тут когда-то, еще до римлян, — а в Ирландии и Шотландии, говорят, так и по сей день живут — на вид вроде как люди, да только на вид, потому что людьми эти никогда не были. Более того, люто ненавидели людей и случая навредить им не упускали. Веками тут жили-были, а потом куда-то делись. По слухам в какие-то холмы ушли. А может, только так говорят? Или эти сделали вид, что ушли? Как их называют-то? Фейри, что ли? Или сидхе? Уж больно заковыристое название, одно на всех... Туата де Дананн, вот!
Вдруг чей-то грустный голос произнес: «Ох, Гай, если бы это было так просто! Все гораздо сложнее, увы».
Ему стало не то чтобы страшно, но очень не по себе. Кто с ним заговорил? И откуда знает его имя? Если, конечно, заговорил и это была не галлюцинация. Так ведь было уже.
«Нет, не галлюцинация. И тогда тоже. Кстати, этому дубу, который тебя заинтересовал, три тысячи лет».
Подумалось вдруг, что дерево столь древним не выглядит. Лет сто ему, может, и было, но никак не три тысячи. И Гай чуть было не ляпнул вслух, что быть, мол, того не может, но успел прикусить язык. Вообще, о чем он думает?..
И мягкая усмешка в ответ: «Может-может! Он ловко научился носить свою маску, иначе бы не прожил так долго. Вообще не смог бы выжить. Как и ты, Гай. Как и я. Просто маски у нас всех очень разные».
Как это узнало его мысли? И что за бред несет?
Гай, как ни старался, не мог отделаться от ощущения, что голос был прямо как на озере. А самое гадкое — чем-то Локсли напоминал. Нет, это все показалось! Особенно сейчас, да и тогда тоже. Ведь тогда причины были, серьезные. И сейчас от этой жары с духотой уже мозги, как воск, плавятся, вот и слышится всякая муть с нелепицей, а тогда... И словно нырнул обратно в ту ситуацию.
Он отчаянно пытался задержать дыхание, насколько мог, но разбойники держали его под водой слишком долго. Он не выдержал и вдохнул воду, конечно же. Мерзавцы вытащили его и дали — нет, не отдышаться, просто сделать глоток воздуха, если, конечно, он сможет воспользоваться этой возможностью и сил вдохнуть хватит. И снова повторили. Он не знал, сколько это длилось, он потерял счет времени, как в конце концов потерял сознание, а может, даже почти умер — он так и не понял. Но именно в этот момент он... Ну пусть будет услышал, как кто-то зовет его по имени. Настойчиво, притягивающе.
Потом он смутно помнил, как его куда-то волокли, и пришел в себя на берегу у костра, укрытый одеялом. В нескольких шагах от него мирно пасся Фьюри. Разбойники ушли, но все вещи с доспехами и оружием оставили, как и фляжку с бренди. Почему-то подумалось, что ее оставил именно Тук.
Невольные и крайне неприятные воспоминания были прерваны голосом.
«Я вовсе не хотел, чтобы это произошло при таких обстоятельствах, но выбирать не приходилось, какая возможность выпала, ту и использовал. И потом, мне нужно было во что бы то ни стало... Не дать тебе уйти».
Гай судорожно сглотнул. Реальность на глазах расползалась и разваливалась, уходя из под ног, просачиваясь сквозь пальцы. ЭТО точно знало, о чем он сейчас думал и что вспоминал! Как такое может быть, и что происходит?
А оно внезапно заявило и вовсе странное:
«Я так рад, что после всего ты смог почувствовать мое присутствие и пройти сюда».
С чего это вдруг такое воодушевление и куда это «сюда»? Да не проходил он никуда!
«Ты просто границу не заметил, вернее не понял, что это она».
Да глупости какие! Голова от жары закружилась, и все!
«Вот что я тебе и говорил! Только жара здесь ни при чем, Гай».
А ведь голоса-то и впрямь похожи, но все же не совсем! Никогда не было такой манеры разговаривать у этого типа...
Гай тут же одернул себя, что вообще все показалось! Но несмотря ни на что, было жутко любопытно, с чем он столкнулся. Он чуть было не ляпнул вслух, мол, кто ты такой, но ответ последовал тут же: «Ведь ты же сам знаешь!»
Гай готов был поклясться, что вот сейчас слышит именно Локсли. Его насмешливая и слегка язвительная манера...
Оно вдруг тяжело вздохнуло и грустно спросило совсем другим тоном: «Помнишь, как я позвал тебя в первый раз?»
По спине пробежал довольно противный холодок. И от воспоминаний, и от почти неприкрытой боли в голосе его «собеседника». Да, Гай помнил, как тогда в лесу порыв ветра принес одно-единственное слово — его имя.
«У меня было право призвать, и я это сделал. А ты откликнулся».
В тот момент Гай вдруг почувствовал глубоко внутри себя что-то такое... Он сам не знал, что это, не мог облечь ощущения в слова. Может, оно и было его откликом? Но кто его позвал? Он тогда, словно по волшебству, на миг вернулся в давным-давно потерянный в детстве дом деда, где он был по-настоящему счастлив, куда он всегда стремился всем сердцем и душой, где был самим собой без опаски. Но, к сожалению, это восхитительное чувство тут же и кончилось.
«Вот видишь, ты же все понял! И помнишь! Поэтому мы можем сейчас разговаривать».
Гай снова поежился. И опять ему пришла в голову та же мысль, что и тогда: не морок ли это все? Очень может быть, потому что, когда он услышал голос... Был ли голос — тот еще вопрос! Ну, в общем, когда он услышал то, что услышал, ехавшая почти рядом леди Лифорд очень подозрительно на него посмотрела, это чтобы не сказать уставилась, глаза вылупив. Вид у него в тот момент, должно быть, был престранный, и настолько, что она всю дорогу в лесу на него косилась. Гай кожей чувствовал исходящую от нее и с каждой минутой усиливающуюся неприязнь. Даже после мельницы у нее такого лица и взгляда не было, а скривилась она тогда изрядно... Хотя, казалось бы, с чего такое изумление с отвращением? Уже год, как они друг другу представлены, и кто он такой и зачем его держит аббат, периодически одалживая шерифу, она знала прекрасно. И видела его работу тоже регулярно, чтобы не сказать постоянно, и ничего, аппетит ей не портило. А тут вдруг нос воротит. Ну и потом...
Вот ведь не хотел, но воспоминания обрушились на него помимо желания и воли.
— Я слышал, вы, благородные рыцари, любите поединки. Вот тебе и возможность. Докажи в честном бою, чего ты сам стоишь, без своих солдат!
— Я не буду с тобой драться, грязный смерд. И это будет не честный поединок, а фикция.
И тут это вшивое чучело с луком понесло такую чушь, что убиться и не встать:
— Я Король Шервуда!
Гай по глупости и наивности подумал сначала, что ослышался, однако тут же понял ошибку, и поэтому дальнейшие вопли этого... кхм... «короля» просто пропустил мимо ушей. Ему стало предельно ясно — кто-то тут свихнулся, и это точно не он сам.
Локсли тогда схватил его за волосы и держал кинжал у горла, и сам при этом чуть не лопался от самодовольства, декламируя чуть ли не на весь лес, что следует передать шерифу.
И вот тут что-то пошло наперекосяк, Гай это явственно ощутил. Что именно случилось, он не знал, но точно не как хотел Локсли. На миг их взгляды встретились, и Гай внезапно почувствовал, как реальность начала словно раздваиваться.
Остальные, похоже, ничего не поняли и вряд ли даже заподозрили, но вот патлатое пугало... Гай по глазам его понял, что до Локсли дошло: черта с два получилось внушить избитому и связанному по рукам и ногам, перекинутому через седло, как мешок, пленному врагу, что сейчас происходит демонстрация морального превосходства и великой... Как это? А, духовной силы, вот. Вместо этого оставленная жизнь оказалась лишь крайне неудачной претензией на благородство с великодушием и милосердием. Дескать, мог воспользоваться случаем и отомстить за убитого так называемого отчима, поскольку победитель в своем праве, но не сделал, потому что выше этого.
Да нет, не выше. Самой обыкновенной местью это было, причем довольно пошлого разлива, потому что не за смерть мельника, а за оплеуху зарвавшемуся браконьеру, кем Локсли всегда и являлся. Именно за нее их самозваное шервудское величество и изволили оскорбиться на всю глубину своей мелочной саксонской душонки.
И получилась очень странная штука: для всех вокруг факт унижения вроде как был, но вот на объект унижения, в смысле на Гая, подействовало как-то не особенно. Вместо этого оный объект мало того, что прекрасно понял истинную суть происходящего, так еще и смел отнестись соответственно. Правда, показать всем, как то надлежало сделать, не мог, но это были мелочи, потому что Локсли-то как раз все увидел.
А понял Гай, потому что сталкивался уже — его так называемый папаша был большой мастер и любитель собственную низость и мерзость выставлять за благородство и великодушие.
И весь спектакль, который разбойник так рьяно разыгрывал, в единый миг превратился не более чем фарс с широким жестом на весьма определенную публику — вот эту чернь, всегда падкую на подобного сорта выходки. И самолюбование в тот момент, как без этого?
Но если балаган на публику более-менее удался, хоть и с определенной натяжкой, то с последним у Локсли получилось как-то не очень. Совсем. Даже благородное сияние «короля Шервуда», которое он пытался изобразить в процессе, было не что иное, как обыкновенный халцедон 1
И они оба это знали, и друг про друга тоже.
Только была в той истории одна деталь, которая так и осталась для Гая загадкой. Ей не было никакого объяснения. Вот совсем никакого. И Гай всю голову сломал, но не мог понять: кто потом развязал веревки, стягивающие его лодыжки? Вот уж это ему точно не показалось!
Сквозь муть полуобморока, боль и тошноту он почувствовал, как кто-то схватил его за ноги, и они вдруг оказались свободны! Это привело его в чувство, насколько было возможно в его состоянии, и в попытке окончательно избавиться от пут и увидеть, кто ему помог, Гай дернулся и грохнулся с лошади. К несчастью своему, падая, он ударился головой и потерял сознание.
Какие-то вилланы, направлявшиеся в Эдвинстоу, наткнулись на него, валяющегося на дороге, как раздавленная лягушка. Привели в чувство и перевязали чем-то его разбитую голову.
Говорят, если человека по ней хорошо стукнуть, он может многое забыть. Но с ним почему-то этот фокус не прошел. Да если бы и забыл, толку-то? Напомнили бы, и не один раз, причем с наслаждением. Весть о случившемся разлетелась по графству буквально на следующий день. Прямо как на крыльях.
До аббатства, которое, к великому благу, было не так далеко, он еле доковылял, держась за гриву Фьюри, потому что сесть на него верхом не мог — голова слишком кружилась и кровь шла из носа. А в телеге ехать, как предложили крестьяне... Уж лучше он по дороге сдохнет в канаве!
Да, ноги в кровь сбил, едва на них держался, но все-таки дошел. Правда, потом неделю валялся, не в силах просто встать с постели, даже при попытке сесть его выворачивало наизнанку и в глазах темно делалось, а монастырский госпиталий отпаивал его отваром вереска — единственным, что не вызывало тошноту.
Но голова-то думала, ей же не запретишь! Вот тогда Гай впервые всерьез задался вопросом, что тут происходит и во что он вляпался. Но в поисках ответа не преуспел.
Пока он в себя приходил, шерифу пришла в голову «гениальная» идея ловить Локсли на серебряную стрелу, а потом и на леди Марион, хотя это уже Беллему, но разница оказалась невелика, поскольку результат... Ну да, некоторые сумасшедшие — чисто стихийное бедствие, хуже пожара и наводнения вместе взятых, а Локсли вышел ярчайшим тому доказательством. Оба раза причем.
И тут Гая как выдернуло из воспоминаний.
«Я не требую от тебя забыть случившееся, вовсе нет! Но ненадолго отодвинь в сторону. Потом ты сам посмотришь на все по-другому, а сейчас, прошу тебя, пойдем со мной!»
Голос был мягким, словно обволакивающим. Гай вдруг почувствовал, что до его лица кто-то дотронулся. Не порыв ветра или что-то еще, а именно прикосновение руки. Он замер от неожиданности, растерявшись, не зная, как поступить. Он почти никому не позволял касаться своего лица, особенно если в этом не было крайней нужды — ему было физически неприятно, чуть ли не до отвращения. И заканчивалось все хорошо, если не вспышкой ярости и злобы.
Тем временем чьи-то невидимые теплые пальцы сдвинули прядь волос со лба, скользнули по щеке и провели по следу на шее от пореза кинжалом — рана, оставленная Локсли, воспалилась, заживала долго, и остался рубец. До сих пор болел.
Но это касание, даже скорее ласка, почему-то не вызвали отторжения, а наоборот. И глубоко внутри, там, где сердце, стало вдруг так тепло, и Гай отчетливо разглядел перед собой контуры фигуры. Что-то очень знакомое было в этом облике... Человек ли это вообще? Вот так, наверное, с ума-то и сходят! Ну если, конечно, есть с чего сходить...
«Нет, Гай, ты не сходишь с ума. Я все тебе объясню, и столько раз, сколько тебе будет необходимо, но это не получится сделать здесь. Прошу тебя, пойдем скорее, я не могу надолго оставлять свое... В общем, у меня не очень много времени для таких вещей и еще меньше возможностей. Прошу тебя, пойдем со мной прямо сейчас!»
Воздух вокруг пошел рябью, как водная гладь в ветреный день, и дивное существо протянуло ему руку! Как у человека, по крайней мере, очень похожую. А Гай снова почувствовал где-то внутри то волшебное ощущение и почти сделал шаг в это живое марево к... Но к кому? Куда его звали?
И тут он внезапно понял, что это за твари. Не как они называются — его, название это, можно поменять, а суть останется. Нет, он понял именно кто они и что делают — охотятся на людей, но так извращенно, что хоть куда беги!
Оно выслеживает себе жертву и заманивает ее в приятное светлое место и усыпляет чем-нибудь бдительность... Но обязательно нужно, чтобы человек пошел добровольно, находясь в своем уме, потому что заставлять что-то делать, подавляя волю и применяя какую-либо иную силу, им, видимо, запрещено. И эти выбрали способ — омерзительнее не придумаешь. Они как-то создают своей жертве иллюзию чего-то такого, чему доверяешь в глубине самого себя, причем безоговорочно. Оно заставляет отбросить щит и опустить оружие. То есть ты сам делаешь это, чтобы получить... Получить что?
И тут Гая осенило — они даже не создают иллюзию, а роются в воспоминаниях и выискивают там самое сокровенное, самое радостное, самое счастливое. Оно ведь есть у каждого, просто у иных спрятано далеко и глубоко, там, где все малы и наивны. И человек создает себе иллюзию сам! На такой крючок, который у каждого свой, и ловят несчастных, которые не понимают, что происходит, и не могут себя защитить...
А эти пользуются моментом, чтобы... Вот же твари!
«Нет, Гай, ты ошибаешься! Это совсем не то, что ты поду... Я не...»
Перед глазами потемнело, и внутренности в единый миг словно льдом сковало, стало невыносимо больно дышать, и во рту снова был вкус крови, тухлой воды из озера и желчи. Гай собрал последние силы и рявкнул во все горло:
— А не пошел бы ты!
И, выхватив меч, наставил его на чудовище. Вернее, на то место, где оно как бы было! А в ответ услышал только тяжелый горестный вздох:
«Понимаю... Жаль, не могу больше оставаться, мне необходимо вернуться. Но я терпелив, и я подожду еще одной возможности. Может быть, в следующий раз ты пойдешь за мной, мой...»
— Не дожде...
Внезапный сильный порыв ветра зашелестел листьями в могучей кроне и заглушил и слова Гая, и голос. Сей же миг марево исчезло, и все закончилось. Вокруг был просто лес, просто озерцо, просто заросли этой травы с мелкими белыми, слегка желтоватыми цветами, которые пахли медом так, что с ума сойти можно. Как и от зноя, полуденного и удушающего.
А может, все показалось, и не было ничего? Ни голоса, ни существа?
Гай убрал меч обратно в ножны, помотал головой и потер виски, отгоняя морок. Подумал было, что надо «Отче наш» прочитать, но слова не шли. Да и не сильно-то хотел, если честно признать, просто постоял немного, рассеянно глядя на цветущий лабазник. А потом подошел к Фьюри, вытащил из седельной сумки фляжку, снова глотнул воды и сполоснул лицо. Да, показалось. По-другому и быть не может!
И, усевшись в седло, поспешил уехать с этого места, не оглядываясь.
Ветер поднял с тропы остатки прошлогодней листвы и закружил ее, но погруженный в свои мысли Гай не заметил, как проехал сквозь образовавшуюся воронку. Он старался выкинуть из головы все, что как бы видел и, возможно, не слышал. Потому что... Ну не может же быть!
Он пока не знал, что забыть так и не выйдет, и до поры до времени был уверен в обратном. В Ноттингеме ему мигом стало не до того — буквально на следующий день Роберт де Рено отправился в турне по графству и его, разумеется, с собой взял. Так началась его официальная служба помощником шерифа, которую он вскоре возненавидел всей душой и сердцем, как и своих покровителей...
_________________________________________