Work Text:
Аль-Хайтам не разбирается в современных танцах, моде, цветочных композициях и эстетике в целом. Если верить Каве, аль-Хайтам не разбирается вообще ни в чём из того, что доставляет удовольствие большинству нормальных людей. В еде, в красоте… В любви. Да, особенно в любви. Однако же именно аль-Хайтам вынужден заниматься устройством весеннего фестиваля, главной темой которого является эта самая любовь. И на этом фестивале, конечно же, должны быть еда, цветы, украшения, наряды… И танцы.
С праздником урожая — после которого аль-Хайтама и назначили крайним… кхм… главным устроителем весеннего фестиваля — было проще. Утоптанная многими поколениями площадь на торговом перекрёстке, лёгкие сборные прилавки, полные овощей и фруктов, звонкий деревянный настил для танцев… Аль-Хайтам лишь проследил за тем, чтобы дорогу засыпали свежим щебнем и лузгой, костёр обнесли защитным барьером, а под настилом было достаточно ламелей. В помощь старостам отрядил добровольцев следить за порядком. И лично нашёл и отрегулировал пару контрольных весов — лучший довод в любом торговом споре. Сам он появился перед началом праздника, оглядел площадь сверху, удостоверился, что всё и все на своих местах, и вернулся домой к переводу, до которого никак не доходили руки. Как раз успел закончить к тому времени, как в дом ввалился Каве — пахнущий вином, фруктами и смолистым дымом, растрёпанный, с горящими глазами и сажей на щеке. Шумный и раздражающий.
Да, с праздником урожая было значительно проще.
А потом оказалось, что людям понравилось, когда кому-то есть дело до «мелочей» вроде удобства передвижения, безопасности, точности весов и достаточного количества туалетов в близкой доступности. И эти самые люди посовещались между собой и решили, что теперь всеми большими праздниками должен заниматься именно аль-Хайтам. Ведь у него так много свободного времени, у него же нет никаких других дел и обя… Уф…
По традиции весенний фестиваль длится неделю. Мелкие подарки любимым, особые предложения для влюблённых в ресторанах, особая еда, особые цветы, особые игры, особая музыка… И как вершина всех этих особенностей — танцевальное выступление, в котором участвуют все, от едва начавших ходить детей до убелённых годами стариков. И Нилу, конечно. Обязательно Нилу, с её водным поклонением и подношением, зрелищем, бесконечно любимым народом.
Место завершающего представления давным-давно обустроено. Традиционная сцена над базаром. Чуть больше освещения, небольшая трибуна для тех, кому тяжело стоять, изящно проложенные маршруты для торговцев мелочью… Аль-Хайтам управился с основными расчётами за один вечер. Оставалось только утрясти совсем мелкие детали бюджета, но этим следовало заниматься уже ближе к весне, а до тех пор можно было отложить документы в соответствующую стопку и не вспоминать.
Вот только спустя месяц выяснилось, что желающих поучаствовать и посмотреть уже записалось столько, что на базаре они попросту не поместятся, разве что встанут друг другу на голову. И никакими дополнительными трибунами дело не решить.
Четыре первых проекта новой сцены, снаружи, аль-Хайтам забраковал. Неудобный доступ, материалы не вписываются в — годовой! — бюджет, недостаточно безопасно… Пятый проект он почти принял, хотя тот и выходил немного за рамки бюджета, который можно было выделить под строительство. Принёс домой, чтобы обдумать за ужином, где лучше бы доработать, что можно убрать без особых потерь, что — заменить… И залил черновой набросок чаем, когда Каве, перегнувшись ему через плечо, довольно цветисто забраковал каждую линию и букву, не забыв помянуть кривые руки того, кто чертил изначальный план, и полное отсутствие вкуса у того, кто вносит правки.
Аль-Хайтам очень хорошо запомнил, когда решил поручить новую сцену и украшение всей прилегающей территории этому бесконечно раздражающему, неуемному, шумному… архитектору. Сразу после «Я сделаю втрое дешевле и несравнимо лучше, потому что сделать хуже невозможно, даже если рисовать ногами вслепую!», которое Каве едва не проорал ему в ухо, обжигая возмущённым дыханием. И решил он это вовсе не потому, что согласен с мнением Каве об отсутствии у него вкуса в архитектуре. Ничуть. Возможно, пристрастия аль-Хайтама — в архитектуре, поэзии, музыке, пище и многом другом — гораздо традиционнее, чем у… кхм… популярных современных деятелей искусства, но привлекло его не хвалёное чувство стиля Каве, а его обещание сделать «втрое дешевле». Чистая практичность.
И даже если в доме стало чуть больше пыли и беспорядка за несколько недель, во время которых Каве сначала расхаживал по потолку и ночевал на крыше в поисках вдохновения, а потом рисовал, чертил и считал, выселив аль-Хайтама — «мне нужно больше места!» — из-за рабочего стола, три варианта окончательного проекта того стоили.
— Просто выбрал самый дешёвый? — язвительно спрашивает Каве, парой жестов пересылая ему копию проекции и примерную смету.
— Я выбрал тебя в качестве исполнителя, исходя именно из соображений экономии. Просто уточняю на случай, если ты решил, что у меня были другие мотивы.
Каве запрокидывает голову, драматично вскидывая запястье ко лбу.
— Ну конечно, как я же я мог подумать, что тебе есть дело до красоты и стиля! — восклицает он, прикрыв глаза, потом резко прекращает дурачиться и спрашивает уже серьёзно: — Даже материалы не смотрел?
— Я точно знаю, насколько ты дорожишь своей репутацией, чтобы рисковать даже в мелочах, не говоря уже о том, что ты скорее удавишься, чем сделаешь что-то недостаточно «вписывающееся в стиль», так что хотя бы в этих вопросах тебе можно доверять, — ровно произносит аль-Хайтам, стараясь, чтобы это ни в коей степени не было понято как пустая похвала. — А что касается всего остального, то, конечно же, я выбрал меньшую сумму для…
— Но ты едва взглянул. Вдруг я вписал лишнее, чтобы положить разницу себе в карман, — Каве пытается изобразить на лице коварство, но выходит нечто среднее между флиртом и выпрашиванием, — мне же надо расплачиваться с долгами, и из-за твоей наивности…
— Ты? — перебивает аль-Хайтам этот поток чуши. — Человек, который отказывается от взяток и подарков? Я не так наивен, чтобы подозревать тебя в стремлении положить что-то себе в карман. Но вот поющий пол на сцене, где будут выступать дети, — точно лишний.
Каве согласно кивает, будто и сам думал об этом, а потом вздрагивает всем телом и вспыхивает румянцем.
— Что?.. Ты... Когда ты?! Откуда ты?! — пытается спросить он сразу всё, на ходу сменяя направление мысли. — Ты что, следишь за мной? — наконец формулирует он главную причину своего волнения.
Аль-Хайтам пожимает плечами и откидывается на спинку стула, чтобы сложить руки на груди — защищаясь и закрываясь.
— Я не просил ни должности, ни полномочий, но получил их в том числе из-за того, что не использую полученные знания во зло или для личных целей.
— Да неужели? — язвительно тянет Каве, и как же хорошо, что их разделяет стол, потому что этот тон пробирает аль-Хайтама до мурашек, настолько сильно хочется Каве… заткнуть.
Он потакает этому желанию иначе — возвращаясь к главной теме разговора.
— Когда ты начнёшь?
— Я? — притворно ужасается Каве. Некоторое время сверлит его взглядом, будто ждёт, что аль-Хайтам вынет из-за пазухи пару строительных бригад и запасного архитектора, который будет следить за воплощением несомненно гениального, но чужого плана.
— Сколько людей ты думаешь нанять для строительства?
— Погоди, — просит Каве, в защитном жесте выставляя перед собой ладони. — Так сразу? Даже не обсудим квоты и волонтёрство?
— Оплата профессиональным строителям не выходит за рамки бюджета, если ты не собираешься увеличить срок возведения вдесятеро. Но в таком случае вся затея в целом будет…
Каве так рьяно машет на него руками, что едва не задевает по лицу.
— Я всё сделаю как можно быстрее, только заткнись уже, пожалуйста.
Аль-Хайтам хмурится.
— Это единственное условие? Даже не попросишь сводить тебя в ресторан, чтобы отметить утверждение проекта?
Не так часто Каве забывает о том, что надо поесть и выпить. Пожалуй, каждый такой день можно обвести в календаре и отмечать как особую дату. Впрочем, кое-какие уже обведены…
— Если настаиваешь, будешь должен мне желание, — отвлекает его от несвоевременных мыслей Каве. — Чтобы я точно мог сам выбрать, чем ты будешь меня кормить. По своим вкусам.
— Хорошо, — кивает аль-Хайтам, и на этом разговор заканчивается. Каве подхватывает своего механического помощника и уходит к себе. Аль-Хайтам в одиночестве ещё некоторое время изучает выбранный проект, проверяя, не привиделась ли пометка о сменном настиле. Не привиделась. Значит, однажды пол на сцене всё же станет поющим. Что ж, это даже хорошо, решает аль-Хайтам, тщательно взвесив все плюсы и минусы.
Одобрить конкретно этот пункт он не успевает — наутро его ждёт обеспыленный кабинет, расставленные по местам книги и записка, сообщающая, что Каве отправился за материалами.
Каве не возвращался достаточно долго для того, чтобы аль-Хайтам в итоге счёл необязательным возвращаться каждый вечер в странным образом нервирующую пустоту собственного дома. И то, что всё же застал Каве там сразу по возвращении, спящего прямо в гостиной на диване, одетым и в обуви, укрывшись дорожным плащом, было нелепым совпадением, исключительным вывертом погрешности. И то, как долго аль-Хайтам стоял посреди гостиной, разглядывая тихо спящего, почти милого в своей молчаливости и неподвижности Каве, вполне объясняется лёгким потрясением от этого самого совпадения и предчувствием скорого раздражения Каве неспящим, шумным и деятельным, которое обязательно вернётся.
Предчувствие не обмануло, хотя почти весь шум и вся деятельность Каве сосредоточились сначала на строительстве, потом на отделке, потом оказалось, что в ожидании недостающих элементов для установки освещения он помогает всем желающим освоиться на новой сцене — одновременно похожей и непохожей на сцену над базаром.
Построенная, новая сцена вписывалась в окружение даже лучше, чем на сопровождающей чертежи проекции, хотя аль-Хайтам уже привык, что гораздо чаще случается наоборот. Широкое, будто выросшее из земли прочное основание, высокое настолько, что под сценой достаточно места, чтобы ходить, не наклоняясь. Плавные изгибы пандусов, спускающиеся от сцены к зрителям. Зелёный попукупол крыши, издалека кажущийся огромным листом, просто удачно упавшим на сцену откуда-то сверху. Создаваемый им акустический эффект позволял быть услышанному любому, даже самому неподготовленному оратору. И даже крепления для гирлянд по краю и внутри были учтены и встроены заранее. Сочетание изящности и основательности, традиций и новейших разработок. Гениально и красиво, даже на взгляд «совершенно не разбирающегося в современной архитектуре» аль-Хайтама.
— Ты обещал мне желание, — говорит Каве, удивительным образом пересекаясь с ним в гостиной ранним утром, когда аль-Хайтам заходит домой после бессонной ночи за работой.
— И что же ты хочешь? — угрюмо спрашивает аль-Хайтам, подозревая, что Каве специально устроил засаду, чтобы перехватить его в наименее расположенном к спорам состоянии.
Каве плавным движением шагает вплотную и тычет пальцем ему в грудь.
— Тебя. Я хочу, чтобы ты присутствовал на празднике… Не обязательно всю неделю, я помню, что ты не любишь толпу, публичные проявления привязанности и всю сопутствующую празднику мишуру. Но я хочу, чтобы ты посмотрел мою работу в действии. В смысле оценил хотя бы функциональность того, что я построил, даже если тебе не хватит чувствительности оценить красоту и изящность решений. То есть… Моё желание — это ты, присутствующий среди зрителей на протяжении всего выступления, а не сбегающий, как только удостоверишься, что выбранным тобой людям действительно можно доверить поддержание порядка, как было осенью. Знаю, это слишком много, но уж перетерпи как-нибудь несколько часов без бумажной пыли. И если ты хотя бы ненадолго снимешь наушники, чтобы оценить акустику, будет вообще замечательно.
Аль-Хайтам с трудом разбирает смысл его слов, слишком поражённый смыслами, которые несёт для него самое первое из них. Скорее всего, Каве вовсе не вкладывает в это «тебя» то, что услышал в нём аль-Хайтам… Давно перестал вкладывать. Это же Каве. Лёгкий, текучий, порхающий — как яркая птица или крылатая ящерица. Он наверняка сразу выкинул все ненужные смыслы и условия. И вероятно, большая часть раздражения, которое аль-Хайтам испытывает в его присутствии, связана именно с этим.
— Я приду, — коротко соглашается аль-Хайтам и уходит спать.
Он пожалел о данном обещании почти сразу. Это будет просто трата времени, ведь он уже оценил и практичность, и акустику, и даже красоту новой сцены. И мельком оценил удачное расположение светильников — в первый же вечер после установки, когда их зажгли для проверки. Нескольких минут наблюдения вполне хватило, чтобы после мысленно дорисовать перед сценой толпу людей, включая разносчиков и тех, кому не хватило места перед сценой и на трибунах, а желание увидеть представление загнало на ближайшие корни, низкие ветки и даже крыши ближайших домов. И аль-Хайтам был уверен, что Каве едва ли забыл, кто и когда подписывал ему успешную сдачу строительства и разрешение на эксплуатацию, и уж совершенно точно Каве не решил, будто аль-Хайтам всё это подписал, не удостоверившись сперва в функциональности и безопасности.
И по прошествии времени нежелание смотреть завершающее представление только усиливалось. Множество мелких факторов, вроде темы праздника, количества прибывающих зрителей, даже новые поступления в археологический раздел — всё складывалось так, чтобы у него было очень, очень много поводов не сдерживать обещание. Особенно — бесконечные напоминания Каве, который наверняка это нежелание чувствовал.
Обстоятельства сложились так, что в последний день праздника аль-Хайтам вполне мог затянуть разбирательство с недобросовестными поставщиками до вечера и действительно не ходить. Но он обещал, и он пришёл. Даже успел увидеть, как отчаявшийся его дождаться Каве сбегает с «лучшего обзорного места» в сторону сцены. Окликать не стал: не опаздывать он не обещал, как и провести весь вечер в компании Каве, так что так, наверное, даже лучше.
Опоздал он не сильно — представление только началось, и к моменту его прихода на сцене была только первая заявленная группа. Нарочито упрощённые, почти статичные фигуры передавали радость от успешного окончания охоты. Первобытную и понятную каждому радость. Пара танцоров в центре довольно наглядно изображала разделку скрученного из травы лохматого яка. Аль-Хайтам даже мельком пожалел, что не застал начало «охоты». Ему вдруг стало интересно, двигался ли як, ведомый древесной магией, или его таскал по сцене скрытый внутри человек.
Стоило «охотникам» уйти, на сцену выкатились дети и довольно слаженно станцевали что-то традиционно хороводное под аплодисменты и подпевание зрителей. Аль-Хайтам мельком отметил, что этих самых зрителей прибавилось, и явно не только за счёт родителей выступающих. Совсем скоро их станет слишком много. Неуютно много. Ну хоть не вплотную к нему — Каве не зря назвал выбранное место лучшим: разместиться на возвышении могли максимум трое, и что-то пока не было заметно желающих составить на нём компанию аль-Хайтаму.
После детей вместо танца была песня. Тоскливая повесть о долгой холодной и сухой зиме под заунывную мелодию, к концу рассыпавшаяся дробным речитативом под бой барабанов. Собравшееся над сценой под финал песни электрическое облако было зримо и ощутимо. И сорвалось вниз мелкой трескучей моросью, едва певица удалилась.
Эффектное завершение отвлекло внимание от разгорающихся светильников. И от просочившихся в уже довольно плотную зрительскую толпу юношей и девушек в почти одинаковых костюмах. Аль-Хайтам насторожился, но охранители порядка не выказывали тревоги, а юноши, так же как и все остальные, смотрели на сцену, явно ожидая следующего выступления, и это немного успокоило.
Это был танец. Это было сразу несколько танцев, не связанных друг с другом, но всё равно будто прошитых единой нитью. Едва уловимая мелодия парила над сценой и зрителями, а на сцену выходили то в одиночку, то попарно, а то и по трое танцующие — каждый своё. И к каждому из них в итоге из толпы поднималась пара, и присоединялась в танце, после чего они уже вместе сходили обратно к расступающейся толпе, продолжая танец уже там. Это было странно и поначалу непонятно, но к третьей паре аль-Хайтам вычленил закономерность и неосознанно начал ждать, что в какой-то момент на сцену выйдет Каве — чтобы начать свой танец или присоединяясь к чужому. Чувство, которое аль-Хайтам при этом испытывал, было сродни тому, что накрывает, когда шагаешь с высоты и на миг сомневаешься в том, что планер раскроется. От него замирало в груди, сводило живот и пересыхало в горле. Предчувствие конца. Пробирающий до костей ужас. И восторг.
Но Каве так и не вышел, и засбоившее было сердце вернулось к обычному ритму.
Меж тем небо совсем потемнело и сделалось невидимым за светом фонарей. Толпа, подзуживавшая танцоров одобрительными выкриками, медленно успокаивалась — и затихла совсем, когда в глубине сцены звякнули колокольчики.
Нилу выходит на свет, ступая по тонкому блестящему слою воды, разлившемуся над досками сцены, но не касающемуся их. Эффектная демонстрация уровня владения техникой. Ведёт плавно руками, не то очерчивая границу танца, не то обращаясь ко всем. Вскидывает вверх открытые ладони, рассыпая вокруг искристые капли. Плавно течёт вдоль края сцены, очерчивая полукруг, перекатывает расставленные руки волной — в одну сторону, в другую. Аль-Хайтам знает каждый жест этого танца и продумал, наверное, все возможные их комбинации. Мягкий перезвон колокольчиков, когда Нилу мелко переступает ногами, чуть громче — браслетов, когда она вскидывает руки. Самые громкие — звонкие диски на груди и вокруг лица, когда она прогибается и раскачивается из стороны в сторону, всем телом подобная скачущему ручью или морской волне.
Ярко сияющие капли и струи воды танцуют вместе с Нилу, сплетаются, взметаясь фонтаном под самый купол, низвергаются вниз водопадом, рассыпаются дождём, зависают туманом. Вот в этом месте обычно следует широкая круговая волна, думает аль-Хайтам, и это действительно происходит. Вода поднимается, почти скрывая Нилу, и разливается вширь, грозя выплеснуться за края сцены…
И взрывается нежной молодой зеленью.
Мягкая трава, едва проклюнувшиеся листочки и завязи бутонов продолжают волну и рассыпаются искрами над головами зрителей. Когда Аль-Хайтам снова смотрит на сцену, за повисшей по краю струистой водяной завесой угадываются две фигуры. Они движутся в едином ритме, медленно сближаясь, и когда между ними остаётся меньше шага, завеса опадает, позволяя увидеть их устремлённые друг к другу руки и устремлённые друг на друга взгляды. В позах, в жестах, в каждом взмахе ресниц Каве аль-Хайтам читает жажду, тягу, почти одержимость. И всё это — направлено на Нилу, которая отвечает такими же жаждой и тягой. Они почти сплетаются в объятии, и это выглядит намного чувственнее, чем если бы и вправду сплелись. Вода мешается с травой, и трава становится увенчанными бутонами стеблями. Ещё шаг, разворот, Нилу прогибается назад, Каве нависает над ней, будто тянясь за поцелуем, и кружащиеся в воде бутоны резко увеличиваются и распускаются, почти заслоняя зелень белым, голубым, розовым и жёлтым. Нилу подаётся вверх, навстречу Каве, но тот разворачивается, увлекая её в кружение, и зрителям не видно, случился ли поцелуй. Аль-Хайтаму не видно.
Он с усилием вдыхает, буквально проталкивая воздух сквозь сведённое горло. Хочется отвернуться, не смотреть на так бесстыдно выставляемую чужую страсть, но отвести взгляд — ещё труднее, чем дышать, и аль-Хайтам смотрит, смотрит во все глаза, впитывая, запоминая, проживая каждое движение чужого танца. Толпа внизу беззвучна, если не считать звука дыхания — все они дышат в едином ритме, подчинённом движениям танцующей пары, всплескам воды и кружению цветов.
Это сладко и больно. Красиво и чудовищно. Рвущийся от самого сердца беззвучный крик едва не ломает аль-Хайтаму рёбра, и лишь через миг он понимает, что просто слишком крепко стиснул себя сложенными на груди руками. Чувства, которые обычно ощущаются только незначительным фоном и не мешают трезвому суждению, становятся невыносимо острыми, и это уже не предчувствие полёта и не страх падения, это леденящий ужас погружения в тёмную пучину и раскалённая ярость полуденного зноя. И цветущее празднество на сцене лишь подчёркивает силу этого ужаса и ярости.
Аль-Хайтам даже не пытается унять бурю в собственном разуме, лишь жадно смотрит, как Нилу обвивается лозой вокруг Каве, как Каве увлекает её водоворотом на самое дно, и они оседают в центре сцены, а водяная волна выносит цветы на зрителей, рассыпая так, чтобы досталось каждому. Свет на сцене гаснет, скрывая происходящее там от чужих любопытных глаз, и аль-Хайтам наконец немного приходит в себя. Там, где ещё миг назад бушевал ледяной пожар, всё выстыло и покрылось серым пеплом, постепенно обретающим привычные формы. Даже лежащий на сгибе локтя крошечный цветок не вызывает никаких эмоций. Аль-Хайтам машинально поддевает его пальцами и крутит, разглядывая. Он знает этот цветок, у него дома такой же уже долгое время служит закладкой. Мелкий и невзрачный, даже засушенный, он сохраняет упругость и аромат.
Выступление однозначно закончилось — об этом свидетельствуют и расходящиеся зрители, и медленно гаснущие светильники. Аль-Хайтам решает считать обещание выполненным, и тоже уходит. Ноги несут его вверх по улицам, на самую вершину, выше библиотеки, выше пристанища богини, выше самых высоких крыш. Пройдя по почти горизонтально выступающей из массива кроны ветке, он находит удобную развилку и долго сидит на ней, глядя на холмы и воду. Зажатый в зубах стебель приятно пружинит, и аль-Хайтам, сам того не замечая, постепенно сжёвывает его весь, до самой чашечки цветка, а потом съедает и цветок — сладковатые лепестки и ароматный нектар приятно пощипывают язык свежестью летучих масел.
Когда горизонт светлеет, аль-Хайтам потягивается, поднимается на ноги и отправляется домой.
Немного странно видеть проступающие в утренних сумерках дома, улицы и площади неукрашенными. За неделю он свыкся с символами весны и любви, и теперь тяжело отвыкать обратно. Ещё одна причина не любить такие праздники — резкий, почти болезненный переход обратно к будничной рутине. Как будто тому, что праздновали, нет места в повседневной жизни. Аль-Хайтам знает, что это не так, что и любовь, и пища, и наука, и личные знания и умения — всё это постоянно рядом, на каждом шагу, стоит только взглянуть под нужным углом и сразу увидишь. И тем неприятнее контраст с периодической демонстративностью, как будто вот в эти дни показывать, даже хвастаться, можно, а в остальные нужно прятать, чтобы не дразнить — богов, судьбу, окружающих.
В гостиной горит лампа. Каве спит, распластавшись грудью по столу, но вскидывается, когда аль-Хайтам слишком шумно вздыхает, засмотревшись.
— Где тебя носило? — спрашивает Каве хрипло. У него на щеке отпечатались полосы от браслетов, которые он так и не снял после выступления, волосы встрёпаны, и болезненно напряжены плечи. Аль-Хайтаму стоит большого труда не шагнуть ближе, не прикоснуться, разглаживая следы на щеке или согревая напряжённые мышцы в основании шеи.
— Я видел выступление, если это тебя так волнует, — сообщает он, чувствуя, как впитанная за ночь безмятежность просачивается сквозь незажившие трещины брони.
— Я знаю, видел тебя со сцены.
Когда, хочется спросить аль-Хайтаму, когда ты мог видеть, если каждый миг смотрел только на Нилу? Но он молчит, потому что это совершенно бессмысленный вопрос и совершенно деструктивный порыв.
— Я досмотрел и ушёл. Действительно отличная акустика, превосходная функциональность… И я оценил плавное включение и выключение освещения.
— А само выступление? Не слишком развязно на твой старческий вкус? — в голосе Каве звучит непонятный вызов, будто он сам составлял программу выступлений от и до, будто это его дипломная работа, а аль-Хайтам — строгий зашоренный профессор, заранее решивший его «завалить».
— Мне понравилась та часть, где складывались пары. Довольно… разнообразно. Будит надежду на то, что в итоге никто не останется в одиночестве. Мне даже почти жаль, что я невольно разрушил её, уйдя гулять сам по себе, а не предавался всю ночь плотским удовольствиям, подцепив какую-нибудь красотку, — ему действительно почти жаль, это стало бы отличным способом забыться. Если бы он умел забываться. — Удивлён застать тебя здесь. Вы с Нилу так хорошо смотрелись вместе на сцене, я думал, ты и после выступления её не оставишь.
Каве внезапно бледнеет, потом вспыхивает.
— О, благодарю, какое оригинальное замечание, — цедит он едко. — Мне приходилось слышать подобное едва ли больше пяти сотен раз за всё время, что мы репетировали, плюс то, которое выбирались из толпы задержавшихся зрителей, которые внезапно решили до нас его донести. Но как бы ни льстила похвала моим актёрским талантам, вынужден тебя разочаровать: мы так друг другу надоели за время подготовки, что договорились не общаться по завершении праздника хотя бы месяц. Дружба дружбой, но отдавленные ноги и порванные украшения так просто не простить.
Пока аль-Хайтам выбирает из роящихся в голове вопросов наименее болезненный, Каве сам подходит к нему и тянет за руку к столу. Усаживает рядом с собой.
— Почему ты ушёл? Было настолько неприятно тратить время на чужой праздник? Не понравилось завершение? Я попал цветком тебе в глаз, и ты сбежал, чтобы никто не решил, что ты плачешь оттого, что расчувствовался? Кстати, где он? Выкинул?
— Кажется, я его съел, — неуверенно вспоминает аль-Хайтам, никак не решаясь выдернуть ладонь, которую Каве так и не выпустил.
Каве криво улыбается.
— Надо было кидать ядовитым, — почти смеётся он. — Тогда бы ты не смог никуда уйти.
— Нет, я съел его уже после. Пока пытался разглядеть Алькасар-сарай… — Аль-Хайтам замолкает, но Каве тоже молчит, и тогда аль-Хайтам решается: — Значит, вы с Нилу просто друзья?
— Да?.. — немного удивлённо отвечает Каве, будто не понимает, почему аль-Хайтам вообще спрашивает.
— Наверное, я не очень хорошо разбираюсь в отличиях любви от дружбы, но я бы не назвал ваш танец дружеским, — произносит аль-Хайтам ровно, будто каждое слово не ощущается как ковыряние остриём в воспалённой ране. — И я не могу списать это на твой актёрский якобы талант, потому что ты совершенно не умеешь притворяться.
Каве фыркает и расплывается в хвастливой улыбке.
— Нилу тоже не умеет притворяться, она-то и подсказала очень полезный приём. И судя по тому, что пробрало даже тебя, он отлично работает.
Он делает чётко выверенную паузу, ожидая уточнений, и аль-Хайтаму ничего не остаётся, кроме как чуть склонить голову набок, обозначая любопытство.
— М?
Каве вскидывает руки и разводит ими, красуясь ответом. Наконец-то выпущенной ладони аль-Хайтама немедленно становится холодно.
— Танцевать так, будто делаешь это с самым желанным партнёром, — торжественно шепчет Каве. — Проще говоря, представить на её месте кого-нибудь, к кому я действительно всё это испытываю.
— О…
Да, с воображением у Каве всё в порядке, тут аль-Хайтам даже спорить не будет. Зато теперь он наконец понимает, какая странность в Каве никак не даёт ему покоя. Тот совершенно трезв. От него пахнет потом, цветами, озоном, но не вином. Очень непривычно для сочетания Каве и праздника, неудивительно, что аль-Хайтам не сразу сообразил.
— Ты настолько устал танцевать, что даже выпить по дороге домой не завернул? — спрашивает он, хотя уточнять совершенно излишне.
— Я слишком волновался, понравилось ли тебе выступление, и хотел нагнать, чтобы расспросить. А когда пришёл и не нашёл тебя дома, выходить обратно было уже как-то… Я хотел дождаться, потом уснул… Теперь ты пришёл, и мы вдруг разговариваем как нормальные люди, а не орём друг на друга, — аль-Хайтам хмыкает, и Каве поправляется: — в смысле я на тебя не ору, а ты не занудствуешь. В общем, сначала мне некогда было думать о вине, а теперь… — Каве вдруг снова берёт его ладонь в свою и притягивает его ещё ближе, — …у меня и так голова кругом идёт, безо всякого вина. И я боюсь моргать, потому что вдруг это всё ещё моё воображение, вдруг я просто очень хорошо представил тебя рядом с собой и теперь всегда буду видеть. Даже двух тебя — живого и воображаемого сразу.
Аль-Хайтам хмурится, потому что снова чувствует тот самый восторженный ужас, как перед прыжком.
— Сейчас я точно не воображаемый, — говорит он тихо, накрывая ладонь, которой Каве вцепился в его, второй. — Можешь даже на меня наорать. Но лучше пойдём спать, у нас есть время почти до полудня.
— Целых пять часов, какая роскошь, — улыбается Каве и утыкается лбом ему в плечо. — Можно я буду спать сегодня с тобой? Боюсь, что отпущу тебя — и ты исчезнешь.
— Я никогда не запрещал, с чего бы мне отказывать теперь?
Он говорит это тихо, едва слышно, но плечи Каве заметно расслабляются, обозначая, что он услышал. Весь Каве расслабляется, обмякая в этом не-объятии, растекается по аль-Хайтаму… И довольно вздыхает, когда аль-Хайтам чуть наклоняет голову и касается губами встрёпанных, пахнущих озоном и цветами волос.
А потом они идут спать.