Work Text:
В первые же пятнадцать минут рабочего дня Гэвин уже знает, что впереди его ждет сегодня только отборное дерьмо. В участке слишком шумно в этот безбожно ранний час, а ведь спал Гэвин всего-то часа четыре, телефон трезвонит без остановки, монитор слишком яркий, а кофе слишком горький, и даже улыбка на лице Криса вызывает у Гэвина откровенную изжогу.
И вовсе дело не в его мерзком характере.
Совершенно не в этом!
И не в том, что почту он перечитал три раза, и нет, визит в лабораторию никак не отменишь и даже не отложишь – или все его свидетели посваливают из города, а единственного подозреваемого придется отпустить…
Гэвин ужасно не хочет идти в лабораторию.
Ужасно.
И все дело, естественно, в недосыпании.
– Привет, Рид, – фигура нависает над его столом, и Гэвин кривится в кофе.
Это Крайтон, а Гэвин терпеть не может Крайтона: назойливый придурок, который любит повисеть на столах коллег и понадоедать им подробностями своих любовных приключений, карьерных достижений и прочих всяческих успехов. Гэвин у него раньше соблазнов поболтать не вызывал – но сейчас его кислый вид Крайтона не отпугивает.
– Слушай, я занят, – говорит Гэвин, потому что кто-то не понимает намеков, но и за грубость коллегам Фаулер в прошлую пятницу пилил Гэвина минут сорок.
Крайтон не сваливает.
И улыбочка у него нехорошая – липкая какая-то. Как пить дать, жжет рассказать про карьерные успехи. Кресло скрипит, когда Гэвин откидывается в нем, размышляя, стоит ли послать вот так сразу или понадеяться, что отсутствие энтузиазма отпугнет Крайтона и без открытых наездов – мало кому охота снова сорок минут слушать брань Фаулера.
– Отгадай, с кем сегодня я иду на свидание?
Сегодня, значит, на повестке дня любовные приключения. Гэвин и гадать не собирается – Крайтон все равно расскажет, а пассии, падающие под его обаяние и тут же отползающие от его очевидного мудачества, меняются едва ли не каждую неделю.
– Некогда мне гадать, – буркает Гэвин, старательно пялясь в терминал, чтобы Крайтон сообразил, наконец, насколько Гэвину неинтересны его «новости», – работы полно.
Крайтон присаживается на край его стола – скотина, – и ухмыляется на Гэвина с нехорошей снисходительностью на физиономии.
– С твоим бывшим из лаборатории, – сообщает Крайтон и двигает бровями.
Как будто приглашает Гэвина разделить шутку.
Какую, нахрен, шутку?
У Гэвина буквально все меркнет перед глазами, а сердце подпрыгивает в горло и начинает трепыхаться там, и сколько не говори себе, что все дело в кофеине на голодный желудок, звучат объяснения жалко.
– Стерном? – он изо всех сил изображает хладнокровие, будто ну мало ли у него в лаборатории бывших, всех и не упомнишь, – с чего бы ему с тобой идти? Без обид, но ты не в его вкусе, Крайтон.
Это мелочный удар, и Гэвин на секунду чувствует себя карикатурным «бывшим», который говнится на всех «нынешних» своей пассии.
– Ну, раз согласился, то я вполне в его вкусе, – тянет Крайтон, как бы говоря: «можно подумать, ты в его вкусе, раз вы расстались», и в этот момент Гэвину хочется зарезать его ручкой от чашки, все равно он эту чертову чашку сжимает так, что вот-вот разобьет. – Ты же не против, приятель? Ничего серьезного, просто выпьем по бокальчику, туда-сюда…
Ничего серьезного? Это полиция или латиноамериканский сериал, в котором все постоянно обсуждают личную жизнь коллег и у кого с кем серьезно, а у кого не очень?
Дерьмо!
– И ты что, моего разрешения спрашиваешь? – Гэвин закидывает ноги на стол, едва не задевая брюки Крайтона, и тот поспешно соскакивает. И правильно, нечего лезть на территорию Гэвина. – Свататься типа пришел?
Крайтон ржет.
– Ну мы же приятели, Рид, не хочу, чтобы ты затаил на меня зло.
Если Гэвин на кого и затаит зло, то не на этого пустобреха. Ничего себе, недели не прошло, как они расстались, а Коннор уже идет выпить с известным ловеласом, да еще и «туда-сюда», и если пять минут назад Гэвин не хотел идти в лабораторию, то теперь у него костер под задницей.
– Вали работать, – советует он Крайтону, потому что плевать уже на потенциальный выговор, – все полезней будет, чем клеиться к мужикам.
Чужим мужикам, едва не добавляет Гэвин, но вовремя вспоминает, что Коннор больше не его. Не его мужик и не его никто, и думать об этом противно, а не думать не получается. И это не значит, что Гэвин должен спокойно смотреть, когда к нему подкатывает такой парень, как Крайтон.
Серьезно, Коннор всегда казался ему более придирчивым.
*
Полицейский участок соединяет с лабораторией судебной экспертизы длинный подземный переход, и коллеги всегда прикалываются, что это чтобы с клиентами можно было пообщаться в любой момент – или возить улики на каталках, не отходя с рабочего места.
Гэвин еще помнит розыгрыш на Хэллоуин, когда парни запихнули загримированного под зомби Керрика в черный мешок и привезли как неопознанный труп. По замыслу тот должен был «ожить», когда эксперт откроет мешок. Вот только дежурным в тот вечер был Стерн, о чем Гэвин «забыл» сообщить этим смельчакам.
В результате Керрик утверждает, что «больной ублюдок» едва не зарезал его скальпелем, и все думают, он преувеличивает, да только Гэвин уверен – нихрена подобного. Керрик наверняка еще и обоссался в процессе.
Коннор милый парень, но такие шуточки не любит.
Мысли очень некстати переходят на характер Коннора, когда Гэвин спускается на лифте в переход. Засранцы сверху вечно экономят на освещении, лампы тускло горят через одну, и пустые стены коридора производят гнетущее впечатление, даже жутковатое немного, пока Гэвин бредет по нему, и горение под задницей с каждым шагом становится все слабее.
Что он скажет?
«Не смей ходить с Крайтоном на свидание! Он ненадежный говнюк!»? Коннор тут семь лет работает, он всех полицейских говнюков знает вдоль и поперек, и если репутация Крайтона его не отпугнула, то уже ничего не отпугнет.
Может, дело и правда в «туда-сюда», может, неделя без секса навела Коннора на мысли снять кого-нибудь необременительного… Сообразив, куда заводят его ревнивые мысли, Гэвин мотает головой, едва не ударяется ей о зачем-то свисающую с крюка на потолке цепь (серьезно? это что, с того самого Хэллоуина осталось?) и старается взять себя в руки. Если бы ему кто сказал на Хэллоуин, что они расстанутся, Гэвин рассмеялся бы этому придурку в лицо.
Сейчас ему, конечно, не смешно.
Еще один лифт привозит его в оживленное лобби Отдела Судебной экспертизы, и он приближается к стойке под пристальным взглядом администратора. Вид у нее неприступный, как у Цербера на входе в царство мертвых.
– Добрый день, детектив, – приветствует она.
Наверняка уже в курсе, а она ведь и раньше Гэвина не жаловала.
Тот опирается локтем о стойку с самым непринужденным видом, на который только способен, и говорит якобы с небрежностью:
– Стерн у себя? – выходит вполне достойно. – Я в связи с делом семнадцать триста два, очень срочный вопрос.
Администратор, судя по лицу, в его детский лепет не верит, но Гэвину пофиг.
– Я позвоню ему и спрошу, – заявляет Цербер, – если что-то срочное, то можно…
– Не надо звонить, я найду дорогу, – выпаливает Гэвин, пока она и правда не успела набрать номер.
Еще не хватало, чтобы Коннор запер дверь у него перед носом. Коннор, правда, не из тех людей, что станут прятаться от разговора, но предосторожность не повредит.
К счастью, нужная дверь прямо за поворотом.
Коннор стоит и смотрит на труп с таким видом, будто перед ним интересная загадка – респиратор болтается на груди, глаза за очками прищурены. Вообще, у него хорошее зрение, он носит очки только на вскрытиях, да еще когда хочет скрыть свои мысли – а сейчас он, вроде как, ничего не режет.
Разве только Гэвина – чуть-чуть, – потому что взгляд у него совсем не дружелюбный.
– Что ты здесь делаешь? – спрашивает он.
Телефон на стене звонит – это точно администратор, но оба они не двигаются с места. Наконец Коннор качает головой, подходит к стене, поднимает трубку – но тут же опускает на место.
– Я задал вопрос, – напоминает он.
Гэвин вспоминает о Крайтоне и пытается вызвать в душе то бурное горение ревности – вот только за дорогу сюда, да от холода секционного зала, а еще сильнее – от ледяного взгляда Коннора, любое горение серьезно подостыло.
– Я звонил по поводу улик по делу семнадцать триста два, – говорит он, потому что дело семнадцать триста два – его пропуск сюда. – Еще вечером.
Коннор накрывает труп простыней до подбородка, но атмосфера не становится менее угнетающей.
– Точно, – говорит он без выражения, – я помню. Однако стандартный срок исследования – восемнадцать часов, а прошло, – он смотрит на часы, – четырнадцать часов и двадцать минут.
Он всегда был педантичным.
И сволочным.
– Мать твою, Стерн, у меня срочное дело, – пытается надавить Гэвин.
Сердиться куда проще, чем переходить к сути.
– У тебя и заверенное шефом предписание есть? – спрашивает Коннор, безошибочно выискивая слабое место в напоре Гэвина.
Предписания у Гэвина нет.
Но и признавать это вот так сразу он не собирался.
– Послушай, Стерн, – начинает он непринужденно, хотя зубы сжимаются будто сами по себе, – свидетель может уехать из города, а у этого парня внутри критические доказательства, и мне некогда запускать всю эту бюрократическую канитель, жизни людей на кону! Я понимаю, что тебя бесит необходимость со мной сотрудничать…
Он осекается, потому что Коннор переносит вес с ноги на ногу и скрещивает руки на груди, и вид у него при этом делается невозмутимый и до странного угрожающий одновременно.
– Ты сейчас меня обвиняешь в эмоциональности? – спрашивает он с таким искренним удивлением в голосе, что Гэвин сглатывает и невольно отступает.
Тут он рискует. Обвинить Коннора в эмоциональности – то же самое, что обвинить в непрофессионализме, а худшего оскорбления невозможно себе представить. Коннор все и всегда делает в высшей степени профессионально – и вскрывает трупы, и оформляет документы, да и со свету сжить того, кто его бесит, он может, не выходя за пределы своих должностных возможностей.
Труп на столе поглядывает на Гэвина с сочувствием и делает вид, что ни при чем – казалось, если бы он мог накрыться простынкой с головой и отъехать подальше, то непременно это бы и сделал. Но перед внутренним взором Гэвина проносится самодовольная физиономия Крайтона, а перед взглядом наружным – то, какая у Коннора по-прежнему охрененная фигура, ничуть не стала хуже за неделю, и даже медицинская роба ее не портит, а украшает…
Перспективы отдать эту фигуру в жаждущие объятия Крайтона будто плещет в душу Гэвина кипятка.
– Ну мало ли, – бормочет он, – может, так спешишь на свидание, что некогда и на дело семнадцать триста два взглянуть.
Ну точно нытье обиженного бывшего.
– Ты пытаешься сказать, что я тебе помогал, потому что мы встречались – а теперь, когда расстались, я специально затягиваю дело, чтобы усложнить тебе жизнь?
Вообще-то, именно так Гэвин это бы и описал, но отвечать правдиво в данном случае – себе вредить. Здравый смысл подсказывает Гэвину быть повежливее – и тогда, возможно, Коннор снизойдет к его проблеме и сделает все побыстрее… Но голос здравого смысла такой тоненький и писклявый, что его и расслышать-то невозможно.
– Да как ты мог клюнуть на Крайтона? – возмущается он.
И вот – не прошло и пары минут – а он уже перешел к сути. Черт.
Коннор пожимает плечами.
– Боже, Рид, да ты никак собрал с утра все сплетни и принес их мне?
Звучит так, будто Гэвину и заняться больше нечем, только разнюхивать кто с кем мутит – хотя Крайтон сам к нему подошел.
– Твой новый парень разболтал, – упрямо говорит он.
Чувствуя себя полным идиотом.
– Парень, ого? – Коннор натягивает респиратор и сразу превращается в безликую фигуру патологоанатома – с которой и не поговоришь по-человечески. – Рид, зачем ты пришел?
Голос теперь звучит приглушенно и как будто равнодушно, без эмоций. Коннор ни на цент не верит, что Гэвина сюда привело дело семнадцать триста два, и он в этом чертовски прав, и это только сильнее выводит из себя.
– Он тебя не достоин, – бросает Гэвин.
Звучит просто дико пафосно и слащаво, у Гэвина скулы сводит моментально, стоит только словам выскочить изо рта, а взгляд Коннора за очками становится еще более невпечатленным.
– Меня никто не достоин, – отвечает тот спокойно, – и меньше всего в свое рабочее время я хочу обсуждать, с кем мне надо встречаться. Это не твоя печаль.
– Да мы расстались неделю назад!
– Мы не расстались, Гэвин, – произносит Коннор презрительно, и у Гэвина задница поджимается от того, в каком неприятном направлении развивается разговор. – Ты меня бросил, потому что тебя не устраивал мой взгляд на отношения.
– Я… – пытается вклиниться Гэвин, но хрен там вклинишься, если Коннор хочет говорить.
– Ты хотел встречаться без обязательств и заниматься сексом, а теперь упрекаешь меня за то, что я планирую встретиться с кем-то без обязательств – и, возможно, заняться сексом.
Гэвину вся кровь приливает к лицу.
– Да иди ты, Коннор!
Одна мысль о том, что Коннор с кем-то там собирается «возможно, заняться сексом» сводит его с ума – такое чувство, что под ногами, прямо в полу секционного зала, открывается бездна, и Гэвин вот-вот в нее ухнет. Хочется этому кому-то голову оторвать. Или хрен, чтобы даже не думал клеиться к чужому…
– Нет, это ты иди, Рид, – резко отвечает Коннор, – отсюда, здесь разрешено находиться только персоналу. Я позвоню, когда отчет по твоему делу будет готов.
Что? Нет, Гэвин никуда не пойдет!
– Не смей указывать, что мне делать! – взрывается он. – Взгляд на отношения, Стерн? Тебе же похер на любое другое мнение, кроме твоего, ты чертов самоуверенный всезнайка, тебе и с этими несчастными работать нравится, – он кивает на труп, судя по лицу, мечтающий свалить подальше от всех этих разборок, – потому что они с тобой не спорят!
Коннор сжимает край каталки пальцами, и целую секунду кажется, что он сейчас кинет в Гэвина скальпелем – но нет, нихрена, он – как обычно, черт побери! – выше всяких разборок.
– Тем лучше, что мы расстались, и ты можешь поискать себе партнера по вкусу, – говорит он рассудительно. Серьезно, это Гэвин в него скальпелем кинет, его холодность невозможно выносить. Но Коннор игнорирует очевидную опасность – он даже не смотрит на Гэвина. Он смотрит на труп, потому что тот интереснее ему, чем какой-то истеричный коп. – Извините, сэр, мы уже закончили, детектив Рид уходит.
Гэвин сжимает зубы.
– Черт, Коннор, этот Крайтон засранец, что ты вообще в нем нашел?
Коннор включает лампу над столом. Яркие блики отражаются в его глазах, на стеклах очков, и в этом лабораторном свете он кажется совсем непроницаемым.
– Он не ты, – говорит Коннор.
*
Если бы еще две недели назад Гэвину кто-то сказал, что они так эпично разбегутся с Коннором, он бы просто посмеялся этому фантазеру в лицо – отношения у них крепче некуда. Они встречаются все семь лет, что Коннор тут работает – он приходит в полицию совсем юным интерном, и с первого же взгляда Гэвин не может отвести от него глаз.
Сам Гэвин, в общем, тогда тоже не старый ветеран. Молодой и дерзкий коп, он подкатывает к Коннору не с того бока, получает в ответ пару язвительных замечаний – которые зудят до сих пор! – и понимает, что это судьба.
Судьба занимается карьерой и кажется тогда совершенно недостижимой, но это скорее плюс – меньше всего на свете Гэвин ищет чего-то серьезного.
Коннор интригует.
К нему много кто клеится – что молодые и дерзкие, что старые ветераны не могут противостоять его холодноватой и немного злой харизме, но Гэвин уже тогда знает, что никому не уступит.
Ни за что.
Счастливый шанс ему дарит повешенный в Розвилле – это уже второй висельник за неделю, и Гэвин начинает подозревать нехорошее.
– Хочешь кофе выпить? – спрашивает он, рассматривая, как Коннор балансирует на стремянке.
– Сейчас?
Тот отрывается от изучения трупа и смотрит на Гэвина с высоты, и отсюда, снизу, он кажется еще более охуенным. Даже висящий рядом труп его не портит, серьезно – не о каждом парне можно такое сказать.
– Можно и сейчас, – соглашается Гэвин, – но у тебя вроде как руки заняты. Я имел в виду после работы.
Без всякой видимой причины у него дыхание застревает в горле: обычное ничего не значащее приглашение вдруг наливается весом, и они не очень хорошо начали, и Коннор совсем не похож на человека, интересующегося короткими, но бурными романами на рабочем месте…
– Нет, Рид, – произносит Коннор спокойно, – спасибо за приглашение, но я занят.
– Идешь с кем-нибудь еще? – не удерживается Гэвин.
Получается чертовски едко.
– Вот с этим новым знакомым, – Коннор хлопает повешенного по плечу, – извини, он первый пригласил, сам понимаешь.
Вид у него при этом настолько серьезный, что до Гэвина даже не сразу доходит шутка – с запозданием он чувствует, как губы растягиваются в улыбке.
– Да, с таким ухажером трудно соревноваться, – признает он. – Мне такие широкие жесты не под силу.
Коннор усмехается.
– Намекаешь, что мне по душе только мертвые парни?
– Надеюсь, что нет, – качает головой Гэвин, – что ж, раз с кофе после работы не выгорит, могу принести тебе сюда, Стерн. Доставлю прямо на лестницу.
Пару секунд Коннор смотрит на него с сомнением – то ли прикидывает, стоит ли соглашаться в принципе, то ли оценивает удобство своего положения на довольно неустойчивой стремянке, – но он тут зависает уже час, так что кофе наверняка хочет.
Гэвин улыбается, демонстрируя, какой он бескорыстный, добрый и классный парень, полный самых благородных намерений.
– Ладно, – сдается Коннор, – спасибо. Будет здорово.
Это победа – маленькая, но все же победа.
За кофе Гэвин посылает стажера, потому что должны же у копов быть хоть какие-то бонусы в жизни, а отдает его Коннору сам, и лед между ними ощутимо трескается – хотя это, может, потому что ночью в компании трупа копы всегда сближаются.
В итоге ночь они проводят в лаборатории, и Гэвин в жизни столько не смеялся, сколько тогда – суховатый юмор Коннора придает историям из его жизни налет одновременно инфернальности и гомерического смеха.
Гэвину не нужны отношения – но к утру он понимает, что ему нужен Коннор, и как уложить эту странную эквилибристику в голове, он пока не знает, но твердо намерен уложить.
*
План приходит к Гэвину внезапно и сразу же чрезвычайно ему нравится. И даже если Коннор сказал бы на это: «Рид, такого детского сада я не ждал даже от тебя», то Коннор собирается на свидание с записным засранцем, так что его мнение тут можно не учитывать.
– Тина, – шепчет Гэвин в трубку, нервно оглядываясь – никто не должен слышать о его планах, – мне нужна твоя помощь!
– Ну что опять, Рид? – не пышет энтузиазмом Тина, но она взяла трубку, а значит, заранее согласна помочь.
Насколько Гэвин знает Крайтона, тот захочет пустить пыль в глаза, то есть позовет Коннора в какое-нибудь пафосное место, с лепниной и живыми цветами – и с него станется еще и букет Коннору притащить.
С трудом выкинув из головы букет и лепнину, Гэвин чертит квадратики на стикере – он погружен в планирование, а не бездельничает и сохнет о бывшем. Ему полезно тренировать мозги, он же полицейский!
Итак, вариантов не так уж много – но не так уж и мало, и нужно каким-то образом выведать, куда именно Крайтон поведет его мужчину (и Гэвин отказывается считать, что экс). Можно, конечно, спросить самому, но Гэвин заглядывает к себе в душу и понимает, что дело может кончиться и дракой, а вряд ли такое представление Коннор оценит.
Гэвин спешно отпивает кофе из кружки, потому что злость подступает к горлу: ему и так уже кажется, что все смотрят на него, прикидывая, насколько отстойным парнем он был, раз Коннор решил уйти от него к неудачнику Крайтону.
К счастью, особо секретная операция занимает у Гэвина двадцать минут – исключительно благодаря его выдающимся качествам сыщика, а вовсе не трепливости Крайтона, который к обеду успевает поведать всему участку, куда и как он собрался вести неприступного Стерна и как этому самому (неприступному, конечно) Стерну там понравится. Быстрый поиск в сети действительно показывает жутковатый в своей вычурности ресторан: с золотыми подсвечниками и кружевными скатертями, и ничего подобного Коннору никогда не нравилось.
У Гэвина все равно нервы сдают.
А вдруг нравилось на самом деле? Вдруг он просто не говорил, а на самом-то деле мечтал о жареных перепелках с фейерверками в заднице и розовых лепестках в бокалах с шампанским?
Да, у них с Гэвином бывают романтические свидания – раз или два, так и не припомнишь подробностей, – но никакой конкуренции с настолько пышным ухаживанием это не выдерживает. Они просто встречаются, пока им вместе в кайф, без всех этой слащавой муры.
Точнее, встречались – до прошлой недели.
Гэвин и кипит от злости, и признает, что засранец Крайтон подтянул тяжелую артиллерию. Но вряд ли Коннор на все это клюнет?.. Гэвин, конечно, отдает себе отчет, что занимается самообманом, когда полным оптимизма голосом анонсирует Тине:
– Да мы только посмотрим, что там этот говнюк замыслил.
– Говнюк – это Стерн? – уточняет Тина недовольно.
Она Коннора никогда особо не любила.
– Говнюк – это Крайтон, – терпеливо (как может) отвечает Гэвин, – Коннор всего лишь жертва его преступного обаяния.
И делает вид, что не замечает, как она скептически закатывает глаза.
– Коннор не жертва ничего, он тебя на хрене вертел и придурка Крайтона вертеть будет.
Это… удивительно тонкое наблюдение.
Только от одной мысли о Конноре, крутящем на хрене кого-то, кто не Гэвин, у того дыхание сжимается в груди, а в голове все кипит. Да он готов прямо там, в ресторане, облить Крайтона шампанским с чертовыми розовыми лепестками (и, возможно, поджечь), лишь бы Коннор никуда с ним не ходил.
Глаза предательски щиплет – воздух в участке чертовски сухой.
Но никакие эмоции не могут быть поводом для провала операции – особенно еще до ее начала. Поэтому Гэвин берет себя в руки, посылает Тине строгий взгляд и говорит:
– Я тебя умоляю, надень что-то хотя бы не очень напоминающее форму, – потому что они собираются в пафосный ресторан, а копы в полицейской форме не очень подходят к обстановке.
– Ой, да в задницу себе засунь эту не форму, – огрызается Тина, но беззлобно – ей, судя по всему, просто любопытно, каким еще придурком Гэвин умудрится себя выставить.
Он и сам не знает, чего на самом деле добивается и нахрена ему следить за Коннором. Хочется и убедиться, что Крайтон – никакой не парень мечты Коннора, и в то же время подогреть собственную злость.
Гэвину так не хватает ощущения моральной правоты, что задница горит. Злость помогала продержаться всю бесконечную ужасную неделю. Так что Гэвин не против и просто испортить вечер этим голубкам.
– Что-то мне подсказывает, что ожидается шоу, – говорит Тина довольно, – вот только не пойму, цирковое или шекспировское.
– Я за ресторан плачу, – отмахивается Гэвин, разом разрешая все ее сомнения.
*
И сначала все вроде как идет неплохо.
У них с Тиной неплохой столик с видом на, мать его, фонтан – и на Крайтона, который ждет свою добычу с нетерпением, позволяя Гэвину кутаться в надежды. А вдруг Коннор не придет, и Крайтон отправится восвояси ни с чем?
Гэвину даже денег за ужин будет не жалко при таком-то раскладе.
– Эй, не налегай на вино, – напоминает он Тине, не сводя с Крайтона ревнивого взгляда.
Тот пока Гэвина не заметил.
– Ты сказал, что платишь, – возмущается Тина.
– Дело не в деньгах, просто еще не забыл про тот корпоратив в баре, когда ты…
Гэвин резко умолкает. Ведь именно в этот момент Коннор появляется в поле зрения и, черт побери, рушит все надежды Гэвина.
Он выглядит обалденно: в темно-синем костюме, галстуке и уложенными волосами, будто собрался на самое настоящее серьезное свидание с многообещающим поклонником, а не просто вышел поесть с коллегой-придурком, и Гэвин, конечно, в отрицании – но ему все сложнее в этом самом отрицании оставаться.
– Ну началось, – бормочет Тина и отпивает вина – на которое ей точно не стоит налегать.
Коннор безошибочно находит Гэвина взглядом – его лицо не меняется, но Гэвину тут же хочется то ли вскочить и подойти, то ли залезть под стол. Когда спишь с ним, слишком легко забыть, что у Коннора непростой и жесткий характер, и стать его врагом – удовольствия мало. Любой, кто пытался на него наехать или сделать пакость, плохо кончил, а Брадшо – который хотел его натурально подсидеть – вылетел из отдела с такими рекомендациями, что читались как хоррор.
Разумные соображения нисколько не занимают Гэвина, пока тот скребет ножом по тарелке, продолжая сверлить Коннора взглядом. Крайтон сидит к Гэвину спиной, и теперь ревнивое воображение Гэвина рисует проступающую на макушке плешь – а от чувств, которые Гэвина распирают, плешь прогореть может самая натуральная, и ничего, кроме как в действительности подойти и устроить сцену, в голову все равно не идет.
Телефон Гэвина вибрирует, и тот вздрагивает, будто ему прямо в задницу вставили эту штуку – только сейчас соображая, как сильно нервничает. Весь этот вечер начинает казаться то ли изощренной пыткой, то ли очень глупой выходкой, после которой Коннор точно его возненавидит, а с другой стороны, разве он и не хотел, чтобы Коннор возненавидел его?..
Гэвин совсем запутался.
Эмоции его переполняют, и одно короткое слово: «Туалет» на экране посылает толпы мурашек по спине.
Ходить не стоит. Коннор наверняка зол как черт, и это с одной стороны хорошо – Гэвин тоже зол как черт, – а с другой устраивать сцену и выставлять себя посмешищем совсем не хочется. Но и сбегать, поджав хвост, последнее дело.
– Что случилось? – спрашивает Тина раздраженно и залпом допивает вино. – Ты приведение увидел?
– Мне надо в туалет, – выдает Гэвин.
Она вздыхает – вряд ли верит ему, – но это не так уж и важно. Совсем не важно, точнее. Гэвин поднимается – все тело деревянное, как у марионетки, он так не психовал со времен экзаменов в Академии, наверное, и если он от волнения хлопнется в обморок, то Коннор поднимет его на смех.
Впору менять статус в фейсбуке на «все сложно» и «думаю о Нем».
Черт.
В туалете пусто и прохладно, и секунду Гэвин паникует – он неправильно понял? – еще секунду старается унять панику, вдыхая и выдыхая кондиционированный воздух, – а еще секунду спустя дверь открывается, толкая его под задницу, и внутрь входит Коннор.
Он темнее тучи.
– Рид, – говорит он и умолкает – и они стоят, меряя друг друга взглядами, и ситуация с каждой минутой все больше и больше превращается в фарс.
– Стерн, – роняет Гэвин.
Чувствуя себя клоуном.
Однако его очевидная клоунада приводит Коннора в чувство, и тот явно вспоминает, зачем сюда пришел. Не раздумывая, он хватает Гэвина за воротник и затаскивает в пустую кабинку, и тот так ошеломлен этой внезапной агрессией, что даже не думает сопротивляться.
– Что ты творишь, Рид? – шипит Коннор, вжимая его в дверь.
Он… очень близко, слишком даже близко, чтобы Гэвин сохранял хладнокровие – хотя тот и так хладнокровным не был.
– Ужинаю, – находится он – и подмигивает, потому что больше всего на свете ему хочется казаться сейчас наглым и уверенным в себе, а не растерянным и до смерти влюбленным.
Жалкая попытка.
– Какое удивительное совпадение, – Коннор действительно в ярости, вдруг понимает Гэвин, это нихрена не притворство и не легкое какое-то раздражение, он взбешен так, что Гэвин и припомнить не может, чтобы видел его в таком состоянии раньше.
И все из-за этого говнюка Крайтона? У Гэвина буквально в голове все закипает от одной только мысли.
– Может, тоже люблю высокую кухню, – цедит он.
Коннор хмурится на него секунду – и только тут как будто замечает, что они едва ли не прижаты друг к другу в тесной кабинке. Выпустив Гэвина, он резко отступает, насколько позволяет унитаз, – и смотрит на Гэвина неприязненным взглядом.
– Или у тебя такое представление о юморе, – говорит он мрачно, – или хочется испортить мне вечер – просто потому что… а почему, Гэвин? Какое тебе дело вообще?
Ничего себе представление о юморе – да Гэвину вообще не смешно. Разве что вопрос можно назвать забавным, потому что как можно встречаться с кем-то семь, мать их, лет, а потом спрашивать: «Какое тебе дело, что я потрахаюсь с другим мужиком?»
– Но мы расстались всего неделю назад…
– Мы не расстались, а ты меня бросил.
– Я тебя не бросал! – вспыхивает Гэвин, потому что хватит, наслушался он уже этого бреда. – Я просто… просто был не готов…
Он соображает, что жалобно блеет какие-то оправдания и меньше всего на свете похож на уверенного в себе мужчину, который пытается остановить своего любовника от необдуманной связи, – совсем на что-то другое Гэвин в этот момент похож.
– Ты не готов, а я готов, – заявляет Коннор спокойно.
Да вот только глаза у него блестят так, словно он готов Гэвину врезать – удивительное дело. Будто это Гэвин тут приперся с новой пассией и собирается крутить головокружительный роман!
– Слушай, что тебя не устраивает, Рид? – раздраженно вздыхает он. – Не хотел серьезных отношений – ну и не относись. А я не хочу с тобой иметь ничего общего, ясно? Мне надо развеяться, прочистить голову, все такое…
Голос звучит стопроцентно издевательски, и – серьезно – теперь Гэвину тоже хочется дать ему в зубы.
– Да чего все твои серьезные отношения тогда стоят? – вспыхивает он. – Семь лет в помойку, Кон? Потому что мы поссорились, и тебе тут же захотелось «прочистить голову»?
Коннор меряет Гэвина взглядом – будто видит что-то неприятное. Типа засранца, от которого не чаял избавиться, а тот тут как тут, лезет и лезет.
– Это ты мне скажи, в помойку или нет, – тянет он, пока его пальцы сжимаются на воротнике рубашки, и Гэвин чувствует, как край режет кожу, – это ты у нас был не уверен, что все наши отношения чего-то стоили. Хотел задницу свою подстраховать, Гэв, вдруг завтра встретишь кого-нибудь охуенного и сбежишь к нему, да?
Гэвин открывает рот, как рыба, но слова не идут. Как у Коннора получается так все выворачивать?
Они просто поссорились, какого хрена все вдруг разрастается, как грибница на куске хлеба, и начинает его душить?
Душит, впрочем, его Коннор. В памяти сразу встают все шуточки про то, как он любит мертвых мужиков, и как эти шуточки Гэвина всегда бесили. Гэвин ни разу не мертвый, и сейчас, когда они почти обнимаются, это ощущается особенно остро. И надо сказать что-то едкое, язвительное, что-то, что заденет Коннора за живое – или, наоборот, растрогает, потому что Гэвин еще и в собственных чувствах не определился, а уж тем более не в том, что он хочет донести до Коннора.
Ясно одно – идея была идиотской, лучше она не сделает, но и не прийти Гэвин не мог…
Он поднимает руки, чтобы отпихнуть Коннора и высвободить свой многострадальный воротник, но вместо этого почему-то хватает его за запястья и прижимает к себе еще теснее. Гнев и ревность мешаются с настолько бурными и мутными эмоциями, что Гэвину слишком сложно в них сейчас разобраться – не тогда, когда Коннор так близко.
Гэвин целует его – это внезапный порыв такой силы, что противостоять ему нет никакой возможности. Их губы соприкасаются, от неожиданности Коннор даже не пытается сопротивляться, и позже Гэвин непременно почувствует себя мудаком, но сейчас все эти мысли так далеки от него.
Поцелуй дурманит голову.
Будто и не было ссоры, и этого дурацкого расставания, и всей прошедшей недели – и ужасной ревности, которая душит Гэвина гораздо сильнее, чем пальцы на горле. Губы Коннора все такие же мягкие, они все так же приоткрываются навстречу Гэвину.
Но иллюзия разрывается болезненно быстро – Коннор отталкивает его, насколько позволяет тесное пространство, и его губы снова бескомпромиссно сжаты, ни намека на мягкость.
– Оставь меня в покое, Рид, – говорит он ровно и не смотрит Гэвину в глаза, – живи свою жизнь без меня, а обо мне забудь.
И он отодвигает Гэвина с дороги, выбираясь из кабинки – и мгновением позже его и след простыл, только поцелуй все еще держится на губах Гэвина, медленно-медленно тая.
Когда Гэвин наконец выходит из туалета, ни Коннора, ни Крайтона уже нет, и только Тина терпеливо дожидается его со счетом.
– Что ж, Рид, должна признаться, – иронизирует она, – что такого я давно не видела. Надеюсь только, что он тебя там не отпинал – хотя, может, от этого в твою голову просочилось бы хоть немного соображения.
Соображения Гэвину хватает, спасибо большое, – и того количества, что есть, вполне достаточно, чтобы понять, как сильно он залажал.
Гэвин наливает себе вина – Тина все-таки выпила не все.
Он полностью разбит.
Даже в страшном сне он не мог представить, что их отношения с Коннором могут скатиться во что-то подобное. Они ведь любят друг друга – черт, да им классно вместе, их все устраивало! Как же могло случиться, что теперь Гэвин пьет в немилосердной компании Тины, а Коннор спешно ищет ему замену?
Это просто бред собачий – и Гэвину жалко себя до слез.
– Коннор не дерется, – говорит он, чтобы что-то сказать, – пока мысли блуждают без цели по его пустой от усталости и раздражения голове.
– У него другие способы тебя со свету сжить, – соглашается Тина, – он типа вышвырнул тебя, потому что ты отказался на нем жениться?
Звучит как-то грубо. Будто Коннор средневековая девица, которую Гэвин обесчестил, и все такое. Тем неприятнее поправлять – но Гэвин делает это (исключительно из любви к правде).
– Он меня не вышвыривал, – слова застревают в горле, Гэвин только сейчас понимает, как сложно сказать их вслух, – это… это я предложил расстаться.
Тина давится воздухом.
– Чтоооо? – и глаза у нее делаются огромные и круглые, как у совы. – Ты шутишь, что ли?
Понять ее недоумение можно: Гэвин всегда по Коннору сох, приятели прикалывались над ним, и он как-то не задумывался, что вину за расставание все автоматически возложат на внешне холодноватого Коннора.
– Мы поссорились, – объясняет Гэвин – ему неохота вдаваться в подробности.
А может, слишком трудно сформулировать даже в собственной голове.
– Я думала, у вас типа любовь.
Гэвин стонет и прячет лицо в ладонях. Как объяснить что-то настолько сложное, если объяснение звучит тухло даже в его собственной голове?
*
Проблема не в том, что они друг друга не любят – ничего подобного, Гэвин без ума от Коннора, а Коннор – ну, он тоже вроде как любит его в ответ. Проблема не в любви, проблема в… терминологии.
Гэвин совсем не хочет постоянных отношений. Нет, спасибо, ни за что.
Все, что Гэвин изначально хочет – это пару раз сходить на свидание, а потом пару раз к себе домой, ну или к Коннору домой, Гэвин не придирчив, а потом разбежаться как в море корабли и все такое... Но Коннор вклинивается в этот простой и непритязательный план, как скальпель в беззащитную плоть.
Гэвин влюбляется в него сразу – хотя некоторое время продолжает твердить себе, что дело вовсе не в любви. Не в глазах, и губах, и ямочках на пояснице, а еще не в чувстве юмора (черном довольно) и не в том, как Коннор смеется над шутками Гэвина, и какая мягкая улыбка у него, когда хорошее настроение (не так уж часто). Не в том, что дома он носит мятые футболки – которые все равно смотрятся на нем, будто из последней коллекции модного дома. И не в том, что они встречаются во второй, третий, четвертый раз, а потом в пятнадцатый, а наутро после этого у Гэвина едва не случается паническая атака, когда он засовывает свои толстовки в стиралку и вдруг обнаруживает среди них футболку Коннора.
Они должны поговорить.
Гэвин насмотрелся на «крепкие семьи» – что делает с людьми желание во что бы то ни стало сохранить давно уже никому не нужный брак. Главное – это семья, и тому подобный бред, нужно терпеть и любить. Все его детство родители заставляли себя находиться в одной комнате вместе и при этом не кидаться друг на друга с кулаками (хотя получалось не всегда), и сам Гэвин сначала пытается пойти по тому же пути.
Джона он не любит, но они вроде как подходят друг другу и поэтому съезжаются через неделю после первого свидания. Джон слишком любит пиво и телек, но Гэвин только свалил из родительского дома и считает, что идеальная любовь бывает в сериалах, а в жизни все цинично и просто. Надо просто жить, а остальное произойдет как-то само собой.
Сам собой он едва не вылетает из Академии, потому что вместо пива Джон подсаживается на кое-что покрепче, а при расставании из квартиры Гэвина пропадает все, что можно сдать в ломбард. Постоянные отношения уже тогда начинают попахивать какой-то наебкой, но Гэвин не позволяет этой мысли закрепиться.
Джессике от него нужны только деньги, а откуда деньги у свежеиспеченного копа? Разборки постепенно заставляют Гэвина все дольше задерживаться на работе, и это помогает его карьере, но совсем не помогает нервам и самооценке. И так бы оно и продолжалось – он подозревает – еще долго, если бы Джессика не свалила с одним приятелем, оставив Гэвину на прощание с десяток голосовых сообщений, объясняющих, какой он мудак.
После Джессики он решает, что все-таки не очень би, так что пробует еще дважды с разными парнями, пока до него не доходит, что проблема не в парнях. Это свойство всех длительных отношений, обязательств: рано или поздно они превращаются в обузу, и люди просто терпят друг друга, не решаясь прекратить этот мучительных для всех сторон процесс.
Понимание открывает Гэвину глаза, и с тех пор он вполне приятно существует, встречаясь с пассиями по паре недель-месяцев, и даже если съемная квартира иногда кажется ему пустой, то это чувство слишком глубоко и надежно спрятано внутри.
И вдруг.
Коннор.
– Слушай, я не особо стремлюсь к отношениям, – говорит Гэвин, когда они сидят на веранде милого такого ресторана, на столе между ними плавают пионы в низкой вазе, а сердце Гэвина наполняется романтикой напополам со страхом. Этот разговор запоздал на месяц, и с каждым днем Гэвину все страшнее его начать. – К чему-то, я имею в виду, постоянному.
– Да? – спрашивает Коннор.
Он вроде как не шокирован, хотя сердце Гэвина на всякий случай сжимается в ожидании ответа. Мало кому нравится слушать «не хочу отношений», а Гэвину почему-то совсем не хочется, чтобы Коннор прямо сейчас встал и ушел. Он невольно дергается вперед, готовый схватить Коннора за руку – но тот всего лишь откидывается на спинку стула.
Он же патологоанатом, наверняка он должен быть холодным.
В постели он, правда, совсем не холоден – но должны же у него быть хоть какие-то недостатки? Гэвин на это очень надеется, иначе он пропал.
– А чего же ты хочешь? – спрашивает Коннор спокойно.
Слишком уж по-деловому для кого-то, к кому любовник подкатывает с подобными речами.
– Ну… – Гэвин сглатывает, – можно же просто встречаться? – он старается придать голосу легкомыслия, но выходит так себе. – Пока нам все нравится, необязательно же выбирать занавески и присматривать смокинги на свадьбу? – Это должно вроде как демонстрировать его иронию, сарказм даже, хотя внутренняя нервозность проступает на поверхность, как наполненные зловонным газом пузыри. – А когда надоест…
Он не заканчивает, слишком сложно закончить такое, чтобы не оскорбить – а он вдруг ужасно боится оскорбить Коннора, оттолкнуть. Он хочет встречаться с Коннором – больше всего на свете, но любое постоянство уничтожит то, что между ними хорошего.
Если только колебания Гэвина не уничтожат это раньше.
– Ясно, – улыбается Коннор.
Улыбка кажется острой, но не разочарованной – не злой, и Гэвин едва не вздыхает от облегчения.
Потом они едут к Коннору домой и не возвращаются к разговору.
*
После эпического провала в ресторане наступает время придумать новый план.
На работу Гэвин приходит уже на взводе: он почти не спал ночью. В голове крутятся обрывки мыслей и куски воспоминаний, а все то время, что он не пытался заснуть – он перечитывал старые сообщения. Они много общались с Коннором: пересылали друг другу смешные мемы, но только сейчас Гэвин замечает, что в последние время – год или около того – Коннор как будто становится все более отстраненным. Его сообщения становятся все более деловитыми и касаются в основном работы или обыденных дел, и Гэвина охватывает трепет. Судорожно он пытается вспомнить, что на самом деле между ними происходило – неужели Коннор просто разлюбил его? Неужели все дело в настолько простой, примитивной причине?
Или в чем-то другом?
Сейчас, в темноте одинокой спальни, слишком многое вспоминается, не прикрытое оптимистичным дневным фильтром. Что Коннор в последнее время стал как будто более зажат. И что разговор о планах на будущее он начинал не раз и не два – но отступал перед неприятием Гэвина.
Уже неделю чат между ними пуст, и у Гэвина пальцы дрожат над клавиатурой – так хочется что-нибудь написать. Как хорошо, что Гэвин ограничился одним бокалом вина: алкоголь наверняка навел бы его на всякие разные мысли – типа как писать многозначительные послания или обвинять во всех смертных грехах.
В итоге Гэвин так и засыпает с телефоном, во сне его преследуют облачка из чата, на которых написаны чудовищные в своей откровенности и жестокости вопросы – и не менее жестокие ответы. В этом кошмаре отношения с Коннором превращаются в фикцию, фасад, которым Гэвин прикрывает свой страх настоящей близости, а в конце, перед самым рассветом, телефонные облака складываются в цветочную арку, под сводом которой в смокинге и с букетом из скальпелей стоит Коннор.
Он ждет жениха.
Вот только Гэвин не может разглядеть лица этого жениха.
На работу Гэвин опаздывает – когда он открывает глаза, уже больше десяти, и все же он совершенно разбит. Он одевается на автомате, пока в голове тают кошмары, кое-как причесывается и вызывает такси – вряд ли стоит доверять себе самому руль.
Одно он знает точно: они с Коннором должны поговорить немедленно!
И пусть Гэвин полный идиот, который на работе не способен думать ни о чем, кроме своих любовных страданий, у него голова лопнет от мыслей, если он немедленно не поговорит с Коннором. Да, пусть между ними были сложности и недосказанность, пусть они поссорились, но нельзя же в действительности взять и перечеркнуть такие долгие отношения, даже не дав Гэвину шанса все поправить? Ему всего лишь нужно еще немного времени…
Отмахиваясь от противоречий, как от назойливых москитов, Гэвин решительно спускается вниз и пересекает зловещий подземный ход в логово некромантов. Воспользовавшись тем, что свирепый Цербер-администратор отвлеклась на разговор с каким-то затянутым в белый комбинезон экспертом, он проскальзывает мимо стойки и ныряет за угол.
К счастью, ему в спину не несется криков, так что Гэвин только одно мгновение тормозит перед нужной дверью – сейчас перерыв, и Коннор, скорее всего, в комнате отдыха, – но тут же понимает, что репетиция разговора про себя только делает все хуже.
Мысль, что внутри Коннор не один, и у Гэвина все шансы сделать себя посмешищем на глазах целой толпы патологоанатомов и трасологов, – тоже приходит с большим опозданием.
– Коннор! – выпаливает Гэвин, вваливаясь внутрь.
И спотыкается о порог.
Коннор действительно не один.
Коннор там со своим приятелем Бишопом, и в немом шоке Гэвин смотрит, как тот обнимает Коннора за талию и прижимает губы к его губам, и даже самые страшные ревнивые кошмары не подготовили Гэвина к такому зрелищу. Коннор… Коннор на его глазах целуется с каким-то – ладно, не «каким-то», но тем хуже! – хмырем, и в голове Гэвина несколько секунд царит просто зловещая пустота.
Он отшатывается – одновременно с тем, как Коннор отодвигает своего нового нового «поклонника» и поворачивает голову, их взгляды встречаются, и у Гэвина во взгляде наверняка все его потрясение, а у Коннора во взгляде только раздражение…
– Рид? – говорит он.
Гэвин выскакивает за дверь и захлопывает ее за собой, его переполняют такие ужасающие эмоции, что он вот-вот наверняка сделает какую-нибудь глупость: что-нибудь сломает, заорет или ударит Бишопа – или даже ударит Коннора, что и вовсе звучит безумно. Но именно так себя Гэвин чувствует – абсолютно безумным. Его реальность буквально за неделю вывернулась наизнанку, и он не понимает, как вернуть ее на место.
Теперь Цербер точно что-то ему кричит, когда Гэвин проходит обратно, но ему совсем не до разборок с администратором.
В участке никто не знает о его драме, суета вокруг выбивает из колеи и в то же время оглушает, и Гэвин хлопается на своем место с чувством, что его тело захватил злобный демон и теперь управляет им, как марионеткой, – а его разум и душа остались в корпусе Судебной экспертизы. Открыв верхний ящик стола, он бездумно смотрит на содержимое: ручки и карандаши, зажимы для бумаг, галстук Коннора, список покупок, который Коннор написал в прошлую пятницу…
Гэвина накрывает.
Он слышит грохот, обнаруживает, что скинул со стола кружку, и та едва не попала в отшатнувшегося Криса, и Гэвин в таком состоянии, что ему даже жаль – очень хочется в кого-нибудь попасть.
– Эй! – возмущается Крис. – Ты что? Все в порядке?
Нет, у Гэвина не все в порядке. Нихрена у него не в порядке! По шкале от одного до десяти непорядок набирает сто баллов!
Он открывает рот, чтобы все это Крису и сказать, а может, нагрубить еще сверху, потому что то, что кипит у него внутри, требует хоть какого-то выхода. Но Крис не дожидается выступления: он хватает Гэвина за локоть и тянет вверх.
– Пойдем-ка проветримся, приятель, – и тот даже не находит в себе сил на сопротивление.
Крис бесцеремонно затаскивает его на пожарную лестницу и прислоняет к стене, и несколько секунд Гэвин просто стоит и пялится в пространство, пока Крис пялится на него, и наверняка это может продолжаться вечность – если он не взорвется, конечно.
– Ну что? – спрашивает Крис.
Будто на этот вопрос можно как-то просто и однозначно ответить.
– Мы расстались с Коннором, – отвечает Гэвин, хотя это наверняка не новость ни для кого, – я его бросил.
Крис присвистывает: ну да, наверняка он, как и Тина, что-то другое себе воображал. Но, в отличие от Тины, он никак не комментирует и даже изображает сочувствие на лице, как настоящий друг.
– И он решил себе другого парня найти, – продолжает Гэвин.
Облеченное в слова, оно звучит почти безобидно, без того ужасающего чувства катастрофы, которое охватывает Гэвина при этих словах.
Крис кивает – ну да, Крайтон всем растрепал. Да вот только дело не в Крайтоне, Крайтон, как выяснилось, еще цветочки. В глубине души Гэвин, на самом деле, не верил, что Коннор замутит с этим придурком…
Бишоп – совсем другое дело.
Бишоп человек серьезный и сдержанный, это всем известно, и Коннор о нем отзывался всегда с теплом – Коннор любит профессионалов и не любит придурков, и своими разнообразными сердечными похождениями Бишоп не прославился. И если у Крайтона, откровенно говоря, не было на Коннора ни единого шанса, то у Бишопа все шансы есть – и наверняка он настроен на длительные отношения и не бросит Коннора при одном намеке на что-то взрослое…
Совсем не как Гэвин.
– И ты ревнуешь? – уточняет Крис. Будто это не очевидно, черт побери. – Почему?
Вопрос настолько нелепый, что Гэвин несколько секунд не знает даже, что на него ответить. Почему он ревнует Коннора, с которым встречался семь лет, к другому мужику? Это действительно нужно объяснять?
– Да потому что мы всего лишь поссорились, а он…
– Поссорились, и ты его бросил?
Гэвин глубоко вдыхает и задерживает дыхание. Как растолковать что-то настолько очевидное ему и настолько бредовое со стороны? Как объяснить, что все у них было прекрасно, пока Коннор не решил почему-то, что это прекрасно его не устраивает, и теперь надо все менять – обязательно к худшему?
– Да потому что мы обо всем договорились, – говорит Гэвин беспомощно. Его передергивает, потому что все прямо сейчас изменилось к худшему, и он не знает, что делать. – Что разбегаемся, если кто-то захочет серьезных отношений, – он демонстрирует пальцами кавычки, хотя эти самые пальцы у него дрожат. – Потому что это полный отстой, обязательства сразу же все портят!
– Слушай, ну что поделать, – сочувственно вздыхает Крис, хотя его якобы сочувствие отдает – в глазах накрученного до предела Гэвина – издевкой. – Сам говоришь, вы договорились. Не устроило – разбежались.
– И он был согласен, так с чего вдруг такие внезапные перемены? – не успокаивается Гэвин.
– Значит, перестал был согласен.
Крис специально, что ли, бесит его, изрекая банальности? Гэвин прямо чувствует, как к лицу приливает кровь.
– Да с какой стати он перестал быть согласен? – этот вопрос, конечно, не Крису стоит задавать – но Коннору Гэвин его уже задавал. Ему просто не нравится ответ. – Я не понимаю этого, Крис! Что, в его представлении, должно было измениться?
Этот вопрос он Коннору тоже задавал – и ответ тоже ему не понравился.
– Ну, судя по тому, как ты психуешь, много чего должно было измениться, – рассудительно говорит Крис.
Гэвин психует, потому что язык какого-то хмыря оказался во рту его парня, и надо нервов не иметь, чтобы тут не психовать. Однако простые слова Криса задевают в нем глубоко спрятанные струны, все то, о чем он даже не позволял себе думать – а теперь не думать не получается.
Он боялся, что определенность убьет их отношения – и вот никаких отношений нет, по крайней мере, у него. У Коннора-то, судя по всему, за этим дело не станет. Гэвин буквально чувствует, как на глаза наворачиваются слезы: Коннор красавец и умница, он не останется в одиночестве. Да любой захочет с ним самых что ни на есть настоящих и серьезных отношений, и без семилетнего испытательного срока.
– И это его неожиданное предложение, – выдавливает Гэвин сквозь зубы, потому что он может обмануть Криса – но не может обмануть себя, и на фоне всех открытий прошлой ночи – открытий, которые Гэвин до этого не допускал в свой разум, – нихрена это предложение не неожиданное. – Он мог бы дать мне хоть немного времени!
Крис качает головой – «немного времени», дескать, ну-ну.
– Ты меня убеждаешь или себя? – хмурится он. – Это вроде как не я его бросал.
Будто все так просто!
Но у Гэвина нет сил объяснять.
Крис уходит, возвращается со стаканом воды и протягивает его Гэвину – и снова уходит, наконец-то оставляя Гэвина наедине со своей драмой. Тот чувствует себя загнанным в угол, отчаявшимся. Неспособным привести в порядок внезапно обвалившуюся жизнь или хотя бы мысли.
Одно он понимает со всей очевидностью: он совершил ужасную ошибку. Какие бы резкие слова они друг другу не наговорили, расставание – катастрофа, и сейчас Гэвин готов на что угодно, чтобы повернуть время вспять.
Он хочет вернуть Коннора назад – нет, ему необходимо вернуть Коннора. Да только как это сделать, если тот уже нашел себе нового парня и вряд ли согласится вернуться?
Воспоминания о Бишопе снова толкают Гэвина куда-то не туда, на скользкую дорожку ревности и гнева: быстро же ему нашли замену! – но он отпивает воды и слегка охлаждается. Вряд ли Коннор уже пакует чемоданы (и выбирает смокинг), чтобы немедленно съезжаться с Бишопом, а значит, у Гэвина еще есть шансы.
У него, в конце концов, есть бонус в виде длительных отношений.
О том, что это в глазах Коннора может оказаться и минусом, он старается не думать. Сейчас не время для демотивации.
*
Гэвин решает начать с цветов: это кажется очевидным ходом, а в памяти еще слишком свеж подкат Крайтона. Цветы точно привлекут внимание – а внимание Коннора Гэвину очень нужно. На девятый день их расставания Гэвин готов волком выть, сидя в пустой спальне и глядя на опустевшую тумбочку Коннора. Тот обычно не раскидывает вещи, но на тумбочке всегда лежала зарядка для телефона, стоял стакан с водой… Гэвин даже белье не решился поменять, но стакан унес – и теперь слишком глупо возвращать его назад, лишь бы поддержать иллюзию хотя бы на несколько минут.
Он чувствует себя одиноким.
Очень одиноким и очень несчастным Гэвином Ридом.
Так что он начинает с цветов.
Опыта широких романтических жестов у него нет, но Крис вряд ли согласится помочь – уже с утра он поглядывает на Гэвина со скепсисом, ждет, видно, когда тот снова устроит сцену. О Тине и говорить нечего, от нее Гэвин не дождется ничего, кроме насмешек.
Приходится справляться самому.
Но вдумчивый перебор вариантов на сайтах доставки внезапно успокаивает и увлекает – Гэвин рассматривает букеты, и некоторые кажутся ему совсем неподходящими, а некоторые отчего-то напоминают о Конноре. Розовые пионы заставляют его сердце сжиматься: и на смертном одре Гэвин не смог бы объяснить, что общего между яркими неряшливыми цветами – и светлокожим темноглазым Коннором, не выносящим любую неряшливость.
Продышавшись, Гэвин делает заказ – теперь осталось только найти повод увидеть все своими глазами.
Ровно в два Гэвин висит на стойке администратора в отделе судебной экспертизы и задает идиотские вопросы по оформлению бумаг в деле семнадцать триста два. Цербер – вообще-то, ее фамилия Барнс, – считает, судя по всему, что с его прошлого визита вчера у Гэвина случилась лоботомия или тяжкое ДТП с травмой головы, – но все же отвечает. Хотя Гэвин нервничает все сильнее.
Вопросы кончаются, а цветов все нет.
Гэвин и хочет увидеть Коннора – тот ведь вполне может выйти за чем-то в лобби? – и боится этого до дрожи. Последнее, что Гэвину сейчас нужно – публичный скандал.
И все же он тут. Ждет.
– И потом, значит, нужно поставить печать… – бормочет он, когда «дверь судьбы» в конце лобби открывается, и в проеме возникает крепкий медбрат в роли Купидона.
У него озадаченное лицо и букет в руках, и сердце Гэвина буквально останавливается от волнения.
– Это Стерну передали, – говорит медбрат и кладет букет на стойку.
Цербер хмурится в удивлении, а Гэвин пытается изобразить шок.
– Ничего себе, у него появился поклонник, – голос дает петуха, да и выглядит Гэвин при этом явно законченным засранцем, но сейчас слишком трудно думать о репутации.
Похоже, впрочем, что перед Цербером его репутации уже ничего не грозит – она и так его порядочным парнем не считает. Может, в курсе сплетен (наверняка), или это естественное отвращение экспертной братии к неряхам-копам, но взгляд, который она бросает на Гэвина, далек от симпатий.
Она поднимает трубку, а у Гэвина без всякой видимой причины меркнет перед глазами.
– Стерн? – спрашивает она, пока Гэвин пытается совладать с внезапным сердечным приступом. – Вам тут кое-что принесли.
И сейчас, вот сейчас произойдет самое главное, Коннор придет, увидит цветы и Гэвина, и они смогут поговорить…
– Мне пора, – бормочет Гэвин, пока администратор еще что-то произносит в трубку. – Пора идти.
И он ретируется с такой скоростью, будто за ним гонятся черти, – как последний трус.
Только упав в свое кресло, он немного приходит в чувства: Гэвин вообще себя не узнает. Онемевшими пальцами он хватается за телефон, смотрит на экран – но никаких новых звонков там нет. Коннор не спешит выражать негодование – или какие-нибудь более приятные эмоции. На всякий случай Гэвин открывает историю сообщений, но там все так же пусто.
Не самый лучший знак, но Гэвин решает пока не унывать – хотя это гораздо легче решить, чем сделать. До ланча он так и сидит с телефоном в руках, а все происходящее вокруг проходит мимо, как ничего не значащий шум.
Но план есть план.
Гэвин не знаток романтических штампов, так что решает продолжать с классикой. Тем более что Коннор, на самом деле, любит сладкое – хотя и редко его ест. Он тщеславен в том, что касается внешности, уделяет лицу и фигуре немало внимания, питается здоровой пищей и ходит в зал, и Гэвин всегда (тайком, конечно) восхищался этой его самодисциплиной…
И все же сладкое Коннор любит, а у Гэвина кризис идей. Придумывать что-то из головы кажется опасным, его внутренний мир и так уже достаточно оттолкнул Коннора. И если тому нужен нормальный парень, то стандартные ухаживания выглядят как перспективное начало.
Ну или Гэвин занимается самообманом – ему не впервой.
Так что он тщательно перебирает свои воспоминания – все, что касается вкусов Коннора, – и со стороны выглядит, должно быть, как придурок, пока зависает в рабочее время за терминалом, не решаясь выбрать что-то одно. Крис подходит с каким-то рабочим вопросом, но при виде тоскливого – наверняка – и отчаявшегося – это уж точно – лица Гэвина только качает головой и вскидывает руки.
– Да ты крепко попал, приятель, – констатирует он хотя бы без осуждения, – не смею мешать твоему падению в бездну.
– Что, не может парень проявить немного романтичности? – огрызается Гэвин, который и так чувствует себя нелепым и растерянным, так еще и терпеть эти насмешки.
– Может, – соглашается Крис охотно, – только я думал, вы конфетно-букетный период уже преодолели. Да и вряд ли Стерн любит конфеты.
– Вообще-то любит, – обижается Гэвин.
Коннор много чего любит, что сложно заподозрить со стороны, а намек, что Гэвин с чего-то вдруг Коннора не знает, ранит довольно сильно.
Крис, впрочем, тут же сбегает.
– Ладно, ладно, – тянет он напоследок, чем только подогревает раздражение.
У Гэвина вообще от всей этой любовной драмы характер портится, а много ли ему надо? И так не подарок. Решительно, будто в пику Крису, он заказывает все нужное, и если лицо у него при этом полыхает на весь участок, как заклинивший светофор, то ни у кого все равно не хватает смелости подкатить и спросить, что же это Гэвина так смутило.
А уж объяснять, почему он в тридцатый раз за последние три часа хватался за телефон то ли в надежде, то ли в страхе увидеть звонок или сообщение от Коннора, он не собирается даже себе.
Коннор не звонил.
Может, вообще стер номер Гэвина из телефонной книжки. Может, у него там теперь номер Крайтона или Бишопа, с подписью «мои новые серьезные отношения» или типа того. Это ужасно. Гэвин шмыгает носом и жалеет себя, будто это он тут несчастный брошенный, и да – что бы там Крис (и Коннор) себе ни думали, Гэвин не идиот, все он прекрасно понимает, просто…
Но не время раскисать, нужно действовать.
План по соблазнению сам себя не выполнит.
На этот раз законного повода спустится в отдел судебной экспертизы у Гэвина нет, поэтому пару часов он проводит в мучительных колебаниях – но все же никуда не идет. Давать Коннору повода просто вышвырнуть его не хочется, а расчет на то, что сердце Коннора растопят даже любимые конфеты, и он немедленно кинется Гэвину в объятия, орошая его футболку слезами, настолько слабый, что Гэвин (не без сожаления, однако) выкидывает его нахрен.
Через два часа ему приходит уведомление от курьера, и колебания сменяются паникой. Уж теперь Коннор не сможет не среагировать – он не из тех парней, что избегают объяснений, а уж такие настойчивые ухаживания заслуживают объяснений. Гэвин, по крайней мере, в этом уверен.
Но телефон по-прежнему молчит.
Остаток дня проходит как в тумане: хорошо еще, что нет срочной работы, или Гэвин облажался бы со всех сторон, – и домой он приезжает в полном упадке сил. Собственные чувства кажутся настоящей черной дырой, поглощающей весь свет. Он нечасто оказывается на такой шаткой почве: никогда раньше, до Коннора, отношения с кем-то не играли настолько важной роли, что любая ошибка казалась катастрофой, а с Коннором…
С Коннором Гэвин, кажется, стал слишком самонадеянным. Словно их договоренность настолько прочная, что не нужно и стараться изменить что-то к лучшему, ведь и так хорошо.
Оказывается, не так уж и хорошо все было.
Дома по-прежнему пусто и тихо. Коннор как-то слишком тщательно собрал свои вещи, когда уходил – он ночевал тут два-три раза в неделю несколько лет, а теперь кажется, что даже опытный криминалист не найдет его следов. Гэвин планомерно открывает все полки, ящики и коробки в надежде обнаружить хоть что-то, но везде пусто – пока его не охватывает самая настоящая паника. Присутствие Коннора тут растворяется, исчезает, начинает казаться плодом влюбленного воображения.
Какого черта?
Наконец в стопке собственных толстовок он находит одну, которую носил Коннор – наверное, она затесалась сюда во время разборки чистых вещей, и Коннор не додумался ее искать. Гэвин натягивает ее, хотя Коннор стройнее, и толстовка тесновата, – падает на кровать и бездумно смотрит в потолок.
Как, думает он, все это вообще могло произойти?
*
– Я понимаю, что ты не хочешь обязательств, – говорит Коннор ровно, и Гэвин стонет про себя, потому что при всех его усилиях разговора не удалось избежать.
Коннор кажется слишком взволнованным.
И одновременно пытающимся это скрыть.
Теперь Гэвин видит все эти знаки, намеки, которые совсем не намеки, видит как наяву, что их идеальный – в его глазах – баланс так же далек от идеала, как от баланса.
Коннор заводит этот разговор не впервые. Просто раньше Гэвину удавалось соскочить.
– Ты что, говоришь о браке? – выдавливает он.
Коннор молчит – слишком долго, и за это молчание у Гэвина внутри успевает произойти маленькая революция, апокалипсис и взрыв на солнце, уничтожающий человеческую цивилизацию окончательно. И даже это не так трагично, как трещащая по швам реальность Гэвина.
– Но… не обязательно же устраивать пышную церемонию, – напряжение в голосе Коннора такое, что можно потрогать руками, – потом можно съездить куда-нибудь вдвоем. Я давно хотел побывать в Калифорнии, а через две недели у нас совпадает несколько дней отпуска.
Обычно Коннор очень уверен в себе, но сейчас тон такой – будто он ступает по тонкому льду и не знает, стоит ли делать следующий шаг.
Гэвин вот уже практически тонет. Разговоры разговорами, но суть предложения Коннора – как бетонная плита, ее невозможно понять неоднозначно. А неоднозначный вопрос требует неоднозначного ответа.
Гэвин в ужасе.
Да, Коннор начинает этот разговор не в первый раз, а Гэвин не в первый раз отшучивается, или отговаривается усталостью, или просто сбегает.
Ведь оно уже идеально, и попытка сделать все еще лучше только обрушит их счастье. В его голове внезапно отголоски давнишних скандалов и криков – родителей, Джона, Джессики, и ему кажется в его охваченном тревогой разуме, что он слышит среди них и Коннора – тот самый голос, что будет у него, когда он разлюбит Гэвина и уйдет. Коннор жесткий человек: как сейчас он предлагает все изменить – он предложит и все закончить.
Перемены уничтожат их чувства, Гэвин знает это так же точно, как рисунок родинок у Коннора на спине.
И даже если где-то в глубине души, не на дне даже, а под дном, в самом темном тайнике, у Гэвина и появляются такие фантазии, тайные почти непристойные мечты об определенности – то нет, он не будет тем, кого можно будет обвинить в их разлуке.
Теперь Гэвин может себе в этом признаться.
Тогда он открывает рот и говорит:
– Черт, мы обо всем договаривались, Коннор. Я не создан для серьезных отношений, забыл?
И на самом деле Гэвин совсем не хочет расставаться – теперь он может признаться в этом самому себе. На самом деле Гэвин хочет надавить, испугать – заставить Коннора хоть на минуту чувствовать ту же растерянность, которую чувствует он. Вынудить отступить и оставить все как есть.
И все катится в тартарары.
*
На следующий день Гэвин приступает к следующей части плана. Коннор все еще не звонит, и стоит, наверное, понять и принять, что план работает так себе – однако Гэвин запрещает себе даже думать упаднические мысли. Он, может, и не сокровище, но сам по себе вполне неплох – и Коннор говорил, что любит его, а значит, перед всякими жаждущими любви Коннора хищниками у него серьезное такое преимущество.
С утра наваливается работы, что здорово отвлекает от мрачных мыслей – но заодно отвлекает и от тщательного обдумывания всех деталей подарка, и к обеду Гэвин парадоксально спокоен и в то же время на взводе – черт знает, как это в нем сочетается.
Он заказывает все необходимое с телефона, пока Крис ведет машину – Гэвина болтает на ремне безопасности из стороны в сторону, и пальцы не попадают по буквам. Это куда важнее цветов и конфет, но Крис тормозит машину, и времени на колебания у Гэвина не остается, так что он нажимает кнопку «Заказать» и старается взять себя под контроль.
Легче сказать, чем сделать, конечно.
– Эй, ты со мной, Гэв? – зовет Крис, от которого сочувствия не дождешься.
Но Гэвин не без облегчения убирает телефон в карман – ожидание хуже всего.
Так что до самого вечера он работает, как обычно: в этом городе хватает придурков, которые с удовольствием устроят копам полную занятость, – и Коннор все это время все еще не звонит, но у Гэвина хотя бы есть возможность об этом не думать.
Правда наваливается на него по дороге домой: это все не случайность какая-то, не занятость и не особо коварный план. Коннор просто не собирается ничего отвечать на его ухаживания. Они расстались.
На самом деле.
Насовсем.
Гэвин сам себе объяснить не может, как он это расставание переживет. Всего неделю он продержался на ярости, и надо же, теперь вся ярость перегорела, а Гэвин только и думает, сколько еще времени сможет не снимать наволочку Коннора. Он, наверное, жалок – но последнее, что Гэвин сейчас чувствует, это желание сохранить гордость.
Подарок был его отчаянным ходом и – хотя он запрещает себе сдаваться – если Коннор твердо решил с ним порвать, то что еще можно сделать? Поджидать его после работы каждый день? Прийти к нему домой и ныть под дверью, пока он не откроет? Оставлять полные боли и раскаяния голосовые сообщения?
Гэвин готов на это все – только будет ли он готов, если Коннор и правда себе кого-то заведет? Крайтона, или Бишопа, или еще какого-то парня, который не сбежит от предложения, как трусливый придурок?
Сжав зубы, Гэвин открывает дверь подъезда и тащится по лестнице, чувствуя, что к его ногам словно бы привязаны гири. Страх подвел его, затуманил разум и привел к необратимым – кажется – последствиям, и теперь Гэвин не знает, что делать.
Надо ехать к Коннору. Гэвин понимает это внезапно, остро – как озарение, потому что, обзывая себя трусливым придурком, он продолжает вести себя как трусливый придурок, то есть ничего не делать, а только ныть…
– Коннор? – он останавливается как вкопанный, не уверенный, что это не фантазии опередили реальность. Иначе что бы Коннор делал возле его двери ночью? Вряд ли он пришел за вещами, тем более что никаких вещей он и не оставил…
Мысли путаются и тоже останавливаются, пока Гэвин молчит и смотрит.
Коннор мрачнее тучи – обычно по нему не заметно, но сейчас выходки Гэвина, кажется, добрались и до него, и некстати вспоминается, как Бишоп его целовал. Но он хотя бы не в красивом костюме, то есть, явился не со свидания – если только свидание не было милыми домашними посиделками на диване перед телеком, с еще более милым продолжением на диване…
Сообразив, куда заводит его ревность, Гэвин достает ключ.
Его сердце колотится, как безумное, а язык присох к небу и не желает отлипать. Вот его шанс поговорить – но Гэвин просто не в состоянии им воспользоваться.
К счастью, Коннор решает эту проблему за него.
– Я пришел за объяснениями, Гэвин, – говорит он холодно.
Будто очень, очень, очень сильно зол – едва сдерживается, чтобы не заорать.
– Объяснениями? – Гэвин отпирает дверь и проходит в квартиру, настолько неубедительно изображая удивление, что от фальши сводит зубы. – Разве обычный подарок нуждается в объяснениях?
Звучит ужасно высокопарно.
– Это не обычный подарок.
Коннор заходит вслед за ним и захлопывает дверь, и мгновение они в темноте – Гэвин слышит его дыхание, слегка прерывистое и неровное, и даже представить невозможно, чтобы Коннор тоже нервничал. Или бесился. Или был расстроен.
Гэвин сглатывает сухим горлом.
– Может, я хочу поухаживать за тобой.
Коннор включает свет, и Гэвин понимает вдруг с невероятной остротой – если они сегодня не помирятся, то он точно нажил себе врага, потому что во взгляде Коннора он на мгновение видит почти что ненависть. Обиду, которая разрастается, как рак, и начинает пожирать живую плоть. Гэвин потрясен, что смог сделать такое с человеком, которого любит.
– Я заинтересован в серьезных отношениях, – говорит Коннор бескомпромиссно.
С Бишопом наверняка.
Гэвин кривится.
– Может, я тоже заинтересован в серьезных отношениях, – вот. Он это сказал, и небо не рухнуло на землю, хотя коленки у Гэвина дрожат. – Я…
– Да как ты смеешь, Рид? – взрывается Коннор, и Гэвин невольно отступает. – Как у тебя хватает наглости устраивать такие розыгрыши? И все в отместку за то, что теперь тебе придется искать другого дурачка с доступным сексом и без претензий?
Он будто бы и в самом деле потрясен – но и Гэвин потрясен не меньше. Розыгрыш? Доступный секс? О чем это Коннор, мать его, говорит?
Гэвин со скоростью света прокручивает в голове все свои слова и поступки, пытаясь понять, что именно он сказал или сделал, что навело Коннора на такие мысли. Вряд ли это цветы или конфеты…
– Нет, о боже, нет! – Гэвин вскидывает руки, потому что только теперь – серьезно, только теперь до него доходит, как все это выглядит со стороны Коннора.
Его прекрасный вдумчивый подарок – билеты в Калифорнию, не так-то просто достать, если отлет предполагается через две недели, – и правда начинают казаться издевательством. Он представляет, как Коннору пришлось ждать вечера, чтобы прийти сюда поговорить, и у него сердце в груди переворачивается.
– Просто ты хотел туда поехать, – оправдывается он.
– Но я хотел поехать с тобой!
И сейчас – тот самый решающий момент, единственный шанс, который появляется перед носом у Гэвина, и его никак нельзя упустить. Когда-то он думал, что хочет свободы: от семейного сценария, от лжи и скандалов, притворства и бессмысленных, никому не нужных обязательств. Потом он захотел Коннора.
А потом – теперь – от обязательств освободился Коннор, и что ж, оказалось, что такая свобода Гэвину не по душе.
– Пожалуйста, вернись ко мне, – говорит Гэвин, – поедем вместе?
Он имеет в виду: я думал, что боюсь быть с тобой (потому что могу все испортить), но я все испортил, и теперь боюсь быть без тебя.
Но Коннор снова все понимает по-своему. Он смотрит на Гэвина – пару секунд, будто ждет чего-то, и поджимает губы с видом глубоко разочарованного в жизни человека. Человека, который слишком долго довольствовался малым и теперь в полном искренности предложении видит лишь очередную ничего не значащую подачку.
– Я устал от всего этого, – говорит он негромко, – я всегда старался уважать твои чувства, но, черт… А как же я? Не заслуживаю нормальной жизни, Рид? С нормальным домом, а не постоянным высчитыванием в голове, стоит ли взять с собой запасную одежду? Брать ли отпуск одновременно с тобой, или это уже слишком? Какие планы строить на год? Когда ждать момента, в который ты поменяешь меня на кого-нибудь получше?
Гэвин воздухом давится – настолько несправедливо это все звучит. Да, он отказывался жениться, и жить вместе, и давать их отношениям ярлыки, но это не делает его таким уж невыносимым говнюком, который теперь рисуется из слов Коннора.
– Пока это ты поменял, – не выдерживает он.
Коннор отшатывается.
А потом разворачивается и дергает ручку двери, и до Гэвина с опозданием доходит, что Коннор собирается уйти. Что объяснения закончены, и волшебный шанс Гэвина вот-вот исчезнет навсегда.
Рванувшись вперед, Гэвин оттесняет Коннора от двери, хватает его за руки в попытке удержать на месте: в доме Гэвина и в его жизни.
– Я говнюк, – говорит он быстро, – пожалуйста, не уходи.
Коннор выдергивает руки.
– Ты не говнюк. Просто тебе… тебе, наверное, нужен кто-то другой.
Только сейчас Гэвину приоткрывается истина: что это не внезапный всплеск чувств, что Коннор долго это все обдумывал, и те страдания, что Гэвин пережил за неделю, затянулись у него на месяцы и годы.
– Мне не нужен никто другой, – говорит Гэвин торопливо, ведь что угодно лучше, чем думать сейчас все эти невыносимо черные мысли. – Я даже думать ни о ком другом не хочу, как ты не понимаешь? Я же без ума от тебя, Кон, и всегда был, да я тебе даже на Хэллуин все затеи этих придурков слил, потому что не хотел, чтобы ты расстроился, – Гэвин, кажется, говорит что-то не то, но хотя бы говорит, – я люблю тебя.
Лицо Коннора не смягчается – и все же уйти он больше не пытается, и это дарит надежду.
– Я тоже люблю тебя, Гэвин, – говорит он, но то, что должно бы звучать как нежное признание, кажется обвинительным вердиктом. – Однако твои требования мне больше не подходят.
Гэвину и самому больше не подходят его требования: за неделю он успел опробовать их со всех сторон. И избегать разговора больше невозможно.
– Я боялся все испортить, – слова из себя приходится вырезать ножом, – что, как только мы начнем жить вместе, все изменится к худшему. Что я начну тебя бесить, и ты от меня уйдешь.
Выраженное настолько коротко, это раскладывает все сокровенные страхи Гэвина на свету, и Коннор смотрит на него оценивающе, будто на тело в морге. Но без очков его глаза выдают эмоции.
– Я бы уступил, – говорит он и отводит взгляд.
– Что?
– Я бы уступил, – повторяет Коннор бесцветно, – если бы ты не бросил меня, я бы уступил. Как обычно.
Сколько это еще могло бы продолжаться?
Собрав всю свою решимость, Гэвин снова берет его за руки, притягивает к себе – ему и так трудно подбирать слова, но когда они так близко, все красноречие вообще испаряется без следа. Так что Гэвин делает первое, что приходит в голову: он целует Коннора. Осторожно и нежно, но настойчиво, стараясь выразить поцелуем все то, что не удается сказать словами.
– Пусть это будет ссора, а не расставание? – шепчет он, когда их губы размыкаются. – Один шанс, Коннор. Испытательный срок, если хочешь, и я могу выносить мусор…
– Какая жертва, – суховато отвечает Коннор, но его глаза смягчаются – Гэвин уверен. – Испытательный срок семь лет?
– Семь лет? – ужасается тот.
Коннор отстраняется, и именно сейчас – Гэвин видит – у него внутри что-то происходит, он по-настоящему думает о словах Гэвина, принимает решение. Так хочется вмешаться, сказать еще что-нибудь, уговаривать или давить – но Гэвин заставляет себя молчать. Дает ему минутку.
– До конца отпуска, – говорит Коннор наконец. – И никаких больше цветов.
– Тебе понравились цветы, – уверенно произносит Гэвин.
Облегчение заставляет его голос дрожать.
– Понравились.
– И конфеты?
– И конфеты, – соглашается Коннор, – но это портит мою репутацию хладнокровного ублюдка. Сам понимаешь, Рид.
Гэвин понимает. Конфеты и цветы лучше оставить для внутреннего, так сказать, применения.
– Что у тебя с Бишопом?
– Ничего особенного, – отвечает Коннор.
И исчезает в комнате.
Вздохнув, Гэвин запирает дверь на замок – они еще вернутся к этому разговору. Просто сначала нужно заказать что-нибудь поесть.