Chapter Text
…А в темном небе, застывшем в горьковатом предвкушении драмы, пятном расплавленного свинца застыла на бетонном постаменте наковальня, крепленная грубыми, коваными цепями. Под ней, тяжелая и ржавая, блестящая лишь в паре мест натертыми отпечатками ладоней, на посеревшем от старой крови белом кварце - решетка из железных прутьев.
На площади, собравшись в кучу, забитую толпу, под строгим гласом Президента, сиротливо ютится народ. Окутанные страхом, прижатые к земле неизменной жестокостью смертного приговора, бросающие на сцену недоверчивые и пустые взгляды в предвкушении назидания, зрелища, что станет финалом, оборвав их надежды, но с тем принеся свободу, и все такие же немые. Как и много, много лет назад, когда это только начиналось.
Слова чеканят со скрижали.
Святость давно стала синонимом его юного голоса и от того ей теперь не отмыться. Да и не нужно будет после того, как приговор будет озвучен до конца.
-...украл у нашей страны. Отнял все, что делало её особенной, всё, что определяло её…
Вокруг шумит предгрозовая злоба, ветер холодом врывается сквозь грубые, обожженные дыры в ткани, пуская мурашки по иссохшим, измученным рукам, уставшим от тяжести кандалов. Он ощущает колючий взгляд Квакити на своей спине. Но слишком много усилий чтобы оторваться от созерцания той самой наковальни, - памятник, высеченный из цельного обломка мрамора, отлитая для единого выстрела в заклятого врага пуля, блестящая новизной, словно каждый день её полировали с насмешливой любовью, так и не нашедшая своего призвания. В ту самую минуту, пока сливаясь бушующей торжественностью с воем печального ветра на замерзших ушах, Таббо поет по нему панихиду, дрожащий смешок сорвался с искусанных губ.
Шутка ли, палач - его вероломный друг, - своей рукой выстраивал побег, своей рукой отвадил пулю от уготованной Судьбою головы, лишь чтобы по случайности подставиться своей.
Дрим видел, как суровая бечевка оставила глубокие кровавые следы на изнеженных, выхоленных запястях бизнесмена, и часть его, отставив нормы правил и морали, в открытую ехидничала ядом, тем больше, чем больше красный цвет тек по запястьям, привычно, вспоминая ежедневные визиты, но так иронично при осознании, что в этот раз подобное - не дело замыслов гадюки, угодившей в змеиный комок. Кровь не была его, она - не душный аромат дешевой парфюмерии, выбивающий разумные мысли из головы, а запах железа в воздухе, вкус боли на языке, сочащийся по потемневшим от холода пальцам. Дрим слышал, как капли разбиваются о доски, неравномерный “плюх”, по которому не отсчитаешь время, методичные и медленные звуки, такие близкие к тому, что он уже успел прозвать своим последним домом.
Он чувствовал горькую иронию в той игре Судьбы, что домом его стала тюрьма, а родной дом - тюрьмой для каждого, попавшего в липкую западню уютного, на первый, сахарный взгляд, сервера.
Кровь капала на доски, и звук ее не отличался от того, когда она приземлялась на твердый, обсидиановый пол. Тягучий звук ударов - совсем как плачущий обсидиан, и железный запах с привкусом ужасного парфюма, от которого его внутренности съеживались и перекручивались между собой, отчего из желудка тут же подкатывал к горлу горький ком, и только успокаивающий ветер холодом напоминал о последнем, коротком мгновении свободы. Дрим знал, что тот бутылек, наполненный ужасной концентрованной вонью резких оттенков всего, что и понять было невозможно, с тяжелой примесью спирта, чего-то умирающе хвойного и “морской воды”, не прижимался к запястьям Квакити уже который день, но так впитался в его образ, что оторвать ассоциацию не мог даже северный ветер, приносящий порывы ледяного напоминания о приближающемся дожде.
Дрим, правда, знал и то, что Квакити был ужасным, ужасным человеком, - но человеком, не проронившем ни слова моления, кроме ругательств, когда его руки, не видавшие ничего тяжелее сувенирной трости, кровоточили от бесконечного трения веревки. Человеком, что не дал ему упасть на посмешище толпы, когда их вытолкали на эшафот, как равных, брезгливо и грубо одернувшим его за шиворот. Человеком, что вытащил его, весьма косвенно, через спасение самого Техноблейда, рискуя жизнью, которой, собственно, и расплачивался теперь.
Квакити был ужасным человеком, но он не проронил ни единой слезы, ни единой мольбы, прежде чем его шея сломалась под давлением веревки с тошнотворным хрустом. И теперь, пересохшие, стеклянные глаза щекотали спину Дрима взглядом.
Последнее, что осталось от ужасного, ужасного человека - тяжелый запах его рубашки.
Пахло тюрьмой и смертью.
Дрим не оборачивался ни разу.
Он следил взглядом за неподвижной наковальней и тяжелой цепью, что придавила ту к постаменту, навек оставив там, в поисках кончины для Техноблейда.
Дрим ощущал на себе укоризненный взгляд мертвеца. Он не помнил, сколько канонных жизней оставалось у Квакити, и черт возьми, он не хотел проверять. Увидеть вместо тающего тела нетронутый останок, и знать, что этот сервер поживился новой жертвой, - увольте. Он желает умереть в спокойствии, сладком неведении, в которое погрузила его тюрьма, пусть даже, - он ловит себя на беспокойной мысли, - он не желает такой кары своему мучителю.
А смысл?
Дрим знал, что умрет, давным давно, как только камера превратилась в подпольные застенки, когда он понял, что жизнь его равняется цене тех знаний. И было что-то поэтически бездарное в том, что шрамы, за которые он претерпел столь многое, уйдут за ним вслед, в могилу. Как и в том, как безжизненно и вяло шаталось на ветру тело, оставленное душой, что Дрим боялся больше смерти. Душой, с которой он разделил эту участь. И вряд ли жизнь решится быть милостливой к её любимому страдальцу, послав ему в последний миг спасение на горизонте. И вряд ли Дрим…
- Палач. - Холодный голос Таббо заставил его вздрогнуть всем телом, и на секунду, прыгающий с серых облаков на темное пятно никогда не полезной наковальни разум заставил заметить странный факт, что в речи своей Президент не запнулся ни разу, не сорвался на свою дислексию, как будто готовился к этому дню заранее, с рассвета до заката репетируя пустые, наигранные слова.
“Это странно”, - подумал Дрим, блуждая рассеянным взглядам по серым, коробчатым зданиям, обжимающим площадь в тиски, с бездушными, липкими от пыли стеклами; по беспокойным лицам в толпе, в последний раз обращая внимание на людей, которых он никогда не знал, и которых приглашал совсем не он на свой родимый сервер.
Это странно, потому что он смог слушать лишь ту часть речи, где оба они были ещё живы, где Квакити ещё дышал, где от него не веяло Лимбо - так к чему же Таббо готовить речь для своего почетного премьер-министра, к чему же им следовать друг за другом, нога в ногу, если знали, что друг друга убьют?
А затем, он упал.
В голове раздался взрыв цветастых пятен, и площадь, накренившись, потемнела. Горло сперло от тугого давления колючей веревки, а в голове осталось так много-много мыслей, которые он никогда не успел подумать, что промелькнули перед глазами обрывками слов в пустоту. Так много-много всего, что оставалось сделать в этой жизни, прежде, чем стало страшно от тяжести цепей на его руках.
И последнее, что он помнил - это прохладный взгляд из-под копны каштановых волос, что плотно закрывали глаз Таббо, и наковальню, что так и не нашла владельца. Уж лучше бы его тело превратилось в кровавую кашицу, нежели город посмеет надругаться над его останками, - последняя жалобная мысль осталась в его голове. Дрим ощутил шелковое прикосновение Смерти. Ее печальный тон.
А теперь, что может случится? Хоть это уже и не было так сильно важно, что если его решат обезобразить до неузнаваемого мессива, в отместку за все вещи, к которым когда-либо он был причастен? Что если люди решат высмеять каждый отпечаток страдания на его теле, не зная ни предыстории, ни его души, вновь поведясь на сладостные речи тирана?
Что если его тело по маленьким кускам выложат к ногам Техно? Тот так старался придумать план, чтобы вытащить их в считанные дни, тот так старался не растратить единственную попытку Квакити почем зря, а теперь.
Что если Таббо вдруг решит, что единственное, для чего будет пригодно его тело - быть отправленным на корм собакам? Что если никто не озаботится построить ему могилу? - хотя, секрет воскрешения умерщвленных уходит с Дримом глубоко в Лимбо, и глупо вообще полагать, что его останки могут быть полезны для чего-то, кроме гнили в земле, но хотя бы один раз в жизни, тот просит, чтобы о нем хоть кто-то позаботился, лишь раз. Не выкинул куда-то гнить в канаву, как уже давно они оставили там тело Уила, не надругался и не расчленил.
И может быть бы Техно, или Уилбур, смогли…
От колыхания шелковой травы под местом, где лежала его рука, Дрим вдруг понял, что как-то уж слишком долго последняя мысль тянется в его голове, бесконечным составом погружая его все глубже и глубже в спираль бесконечных тоннелей.
Он знал, что он был мертв. Но каждый раз спускаясь в Лимбо, он был лишь случайно заблудшей во владения Смерти живой душой - и ни разу он не был убит навсегда.
Когда он открывал глаза, Дрим не знал, чего ему стоит ожидать.
Он знал, что был мертв, он знал, что последнее пристанище каждого, кто потратил все канонные жизни, впустую или нет - мрачное и темное Лимбо. Прожорливое чистилище.
Открывая глаза, он ждал Ад на земле.
Станцию.
Тьму.
Пустоту или тюрьму.
Он думал, - и мысль о том, что случится с его погибшим телом, исчезла в карусели неумолимых фантазий, все хуже и мрачнее предыдущих, - что привычный, красноватый отблеск запляшет на стенах, и жар пыхнет в лицо стеной бесконечной лавы, и, может, сверля его остекленевшими взглядом высохших глазниц, Квакити окажется над ним с брезгливой усмешкой, ожидая когда зуд в носу Дрима станет невыносимым и появится новый повод осудить за “отсутствие манер”. Что это едкое мессиво вновь вгрызется в кожу, разъедая его не только изнутри легких и снова, снова, снова удушающий своей спертостью воздух осядет поверх новых ран.
А вокруг, в отсутствие любого неба, докуда лишь мог зацепиться глаз, вспышками красного шелка в зеленой траве - маковое поле. И прохладный воздух, не слишком жаркий, не то, чтобы холодный, и сладкий аромат нектара, от которого тут же закружилась голова, приглушенный свет, словно Дрим сидел посреди хорошо освещенной пещеры - но ни единого факела, или привычного для них мха не было видно вокруг.
Холодными и онемевшими казались руки, удивительно легкие без тяжести звенящих кандалов. Покалывание кончиков пальцев, и сложное ощущение в животе, как будто все произошедшее было лишь навязчивым, дурным сном, повторяющимся раз за разом. Дрим коснулся своей шее, потирая место, где тугой узел дернул вверх пучок его спутанных, поседевших волос, и оставил кровоточащий ожог от затягивающейся вверх веревки.
Ни крови. Ни струпьев. Лишь фантомная боль и липкие от сладкой пыльцы пальцы, будто покрытые накипью серовато-белой пыли.
…Ни крови. Ни следов.
Дрим в задумчивости сует палец в рот, прикусывая ноготь, и тут же отдергивает руку. На языке остается горьковато-сладкий вкус, и маковая росинка похрустывает на зубах. Словно мятная конфета, из которой вытащили всякое напоминание о мяте и заменили островатым привкусом полыни. Он вспоминает блаженство, затмившее разум, когда за долгие годы, два или три, ему впервые вернули возможность снова полакомиться кислым яблоком, и, сам того не замечая, в погоне за искрящейся сладостью начисто облизывает пальцы, пока те не перестают слипаться.
И только тогда Дрим просыпается по-настоящему, садится, вцепившись в свежую, хрустящую под пальцами траву, вдыхая полной грудью свежий, сладкий запах цветочной поляны. Шуршащее Лимбо, цветущая смерть.
Его тело и разум ощущаются пустыми и лёгкими, как после хорошего, крепкого сна. Наконец ничего не ноет. Нет сонливости, что сдавливала его душу в каждом походе по Лимбо, уставшую и измождённую. Он даже не голоден, и горло не сдавливает желание подаваться хотя бы крошечным куском вязкой сырой картошки, лишь бы не выть от боли, врезаясь пальцами в шершавые, острые стены тюрьмы.
Дрим был мёртв и свободен.
Это было… Чудесно.
Пять лет мучительных мыслей, пять лет, каждый день в которых он ждал, ждал, и ждал. Останавливая себя от скорого свидания с виселицей лишь напоминанием о том, что Лимбо ужасное место, его здесь никто никогда не ждёт, никакого покоя в загробном мире никогда не существовало, — и прочими вещами, что он слышал лишь однажды, в присутствии человека, чьё имя затерялось в потоке бессмысленных других. Дрим не знал о ней ничего, а в памяти, стоило немного поднапрячься, только блеск сетчатой вуали и воздушный бареж на пальцах.
А теперь, его казнили. Это не было так страшно, как он представлял в своей голове - жить было страшнее. Ожидание - вот что было настоящим кошмаром каждого. Тошнота на языке и холодные от мокрого пота руки, дрожь, пока приходится выслушать до жути нудный и лживый приговор.
Смерть была освобождением.
Дрим истерично рассмеялся, хлопая себя по лбу рукой, перепачканной в пыльце и темных, созревших семенах мака, высыпавшихся ему на ладони, едва стоило задеть неаккуратно качнувшийся цветок, коробочка которого до краев была забита новыми побегами. Пять лет напрасных усилий, пять лет в попытке держать язык за зубами, и все свои эмоции, каждую клеточку тела под контролем, чтобы наконец оказаться здесь.
Он вскакивает на ноги с удивительной прытью для человека, который с трудом тащился по темным коридорам, едва волочил ноги под завывания сирены. Уилбур и Техно попеременно подталкивали и тащили его вперед каждый раз, когда Дрим ослабевал достаточно, чтобы даже плестись, каждая их остановка грозилась им заключением, наказанием, виселицей. Только чтобы Дрим смог спокойно бродить по полю здесь.
О, ирония.
Он горько ухмыляется, небрежно срывая еще колосящийся цветок. Молоко, которым полон стебель, медовое и вяжущее, оставляет после себя горьковатый, травянистый вкус, Дрим пожевывает его от безысходности, лениво шагая куда-то вперед, к недостижимой границе горизонта, отмеченной красными головками маков где-то на границе пещеры. Ладони пробегают по бархатным лепесткам, шуршание вперемешку с шорохом семян. Новые звуки заполняют пустую, безветренную поляну где-то глубоко под сводами протяженной пещеры, оттаскивая куда-то в прошлое глухие шлепки капель об обсидиановый пол и раздражающее бурление лавы, пряча под собой безмятежный вой холодного ветра на площади и металлически твердый голос юного “божества”.
Дрим бредет наугад, оказавшись на просторе впервые за долгие годы свободным - и он наконец может идти куда захочет, без связанных рук и тычков от охранников в спину, идти, а не бежать, сломя голову, боясь за свою пропащую жизнь. Дрим следует невидимому инстинкту, что тянет его куда-то вперед, на границу, за горизонт, словно бы желая увидеть там что-то ностальгически родное: дом ли, что всегда казался для него пустым, родные лица, что улыбнутся (а может быть пошлют и прочь, о чем не хочется даже вспоминать), или кромку леса, в котором он провел значительную часть детства. Не важно, что именно хотел он там увидеть. Не важно, была ли это природа, или пейзажи, принадлежащие его сердцу. Это была свобода.
Она пахла травой, сладостью пыльцы и затхлостью пещеры. Она цвела бесконечным потоком маков.
И в этой свободе, руки не болели от оков, телу не было тяжело и жарко, а голова - полна небрежных мыслей, сменяющих одна другую.
Тот краюшек Манбурга, который Дрим успел увидеть, когда их протащили сквозь возмущенно молчащие толпы, был лишен пестрой разновидности красок. Даже трава, высаженная в уродливые газончики у смятых в тесное соседство домов-коробок, казалось, была блеклая и серая, словно забытая в чулане годы назад, и увидевшая свет лишь недавно, чьими-то заботливыми стараниями. Ни цветов, ни деревьев, что раньше заполняли все возможные и невозможные места, проходу не было - хоть просеку прорубай. Лишь блоки панельных чудовищ на сваях, узкие улицы, где с трудом протиснется и человек вширь, и где-то вдали, над плоскими крышами безжизненных зданий - купол белого дворца, призмариновое навершие.
Там, где раньше была церковь.
Манбург был серым, пах слезами и пылью, - и совсем неудивительно, что цветущее Лимбо вдруг пришлось Дриму по душе куда больше. Пусть здесь тоже не было привычных деревьев и свет приглушен сводами пещеры, но если прищуриться, то можно было представить, будто он вернулся назад. Словно выиграл новый сервер, снова. И вот он, он, один, посреди обретенной свободы, вольный создать все, что заблагорассудится только ему, и, не создавая предыдущей ошибки, больше не добавлять в белый список никого. Не отдавать администраторские способности, не открывать остальным, где он живет (пусть из остальных у него остались лишь Техно и Уилбур), не сдаться. Жить. Пусть и в посмертии.
Последний раз он чувствовал себя так легко лишь однажды, за последние-то пять лет. Запутавшиеся в его кудрях осторожные руки и легкий птичий свист - всё, что потребовалось, и Дрим растаял. Когда каждый твой день в компании врагов, окруженный, но не сломленный упрямостью своего духа, гниешь, царапая на стенах палочки, и даже не дни, а лишь разы, когда усталость взяла верх, и сон победил; считаешь не восходы солнца, а падение тягучей лавы вниз - и каждый вечер (может день, а может ночь) раз за разом, раз за разом… Даже самый сильный человек окажется беспомощен перед тем, как мягкие ладони распутывают комки слипшихся волос на его голове, не раздирая, но облегчая ноющую боль.
Он брел, до тех пор, пока ноги не стали саднить от усталости так, словно шелковая трава стала раскаленным маслом на огромном полотнище сковороды, во всю полянную ширь. И каждый новый шаг, отчего-то, не отражался острой болью в раскрошенном колене, хотя Дрим весьма отчетливо помнил секунду, когда, петляя по тюремным коридорам, он едва ли не вслух проклинал хромоту, волоча вывернутую ногу по гладким, холодным плитам. Он едва ли мог бежать - жалкая пародия на шаг, и едва ли быстрый, вместе с тем, как спина Техно все удалялась и удалялась вперед по зловещему лабиринту, - вперед.
И словно в отместку за то, что при жизни добраться в неведомую свободу он не успел, Дрим шел и шел, подгоняемый странной тревогой и необычайной легкостью в сердце, задевая рукой каждую пышную головку мака и стряхивая на мягкую траву сладкую пыльцу. Его разум не блуждал лишь потому, что каждый раз, вытягиваясь в жуткие кошмары, тени за его спиной исчезали, когда новый цветок хрустел под босой ногой, оплетал гладким, покрытым белесым пушком стеблем запястье или лодыжку, тек прохладной нитью, пропуская его дальше, на край поля.
И чем дальше, ускользая в закругляющемся горизонте виднелся берег желанной свободы, тем дольше Дрим шёл, шёл, шёл и шёл,...
Шел. Шел.
Шел и…