Work Text:
Донни отвернулся всего на минуту, чтобы поправить пакет капельницы, и, повернувшись обратно, подпрыгнул чуть не до потолка, увидев, что впервые с вторжения Лео открыл глаза.
— Хей, — выдохнул Донни. Сердце тут же забилось быстрее, а в голове заметалась тысяча мыслей в секунду. Явился, голубчик, а то ты ведь совсем не торопился просыпаться. Братья так обрадуются, что он наконец очнулся, Донни не мог дождаться им сказать.
Видимо, обезбол еще сильно влиял на восприятие, потому что на звук голоса Донни Лео даже не моргнул. Это ничего, Донни подтянул стул ближе и наклонился, чтобы попасть в поле его зрения, и улыбнулся безмерно мягкой улыбкой, которой он одаривал Лео лишь в тех случаях, когда бывал отличительно сентиментален к своему близнецу.
— Хей. Привет. Рад тебя видеть.
В этот раз, не получив ответа, он услышал взвизг отрицания.
Он просто еще не проснулся как следует. Донни замер лишь на мгновение перед самым прикосновением, но он взял единственную оставшуюся руку Лео в свою и с силой сжал. В его голосе забрезжила слабая хрипотца:
— Леон, я же здесь. Тут твой близнец.
Медленное, заторможенное движение век вниз и вверх. Серая дымка в его глазах, далеких и отсутствующих. Мозг Донни несся впереди него на максимальной скорости, разворачивая наихудшие сценарии от повреждения мозга до повреждения когнитивных функций, и в нем зажглась маленькая истерическая шутиха. Жар отрицания взревел. Нет. Не после того как Донни так пахал, чтобы вытащить его. Не после того как Донни смог вернуть его, уже посчитав, что без него останется потерян навсегда.
Донни сделал всё правильно, а Лео всё еще на него не смотрел.
Лязг фрустрации пытался перебить хлоп-хлоп-хлоп паники, циркулировавшей по венам на сверхзвуковой скорости.
— Хей. Лео, мне правда нужно, чтобы ты на меня сейчас посмотрел.
Ноль реакции. Наихудшие сценарии подобрались и загремели громче, громче, не позволяя больше себя игнорировать. Голос предательски надломился, когда он добавил:
— Пожалуйста?
Грудь Лео вздымалась и опадала в ритм с его дыханием. Затуманенные глаза моргнули, бездвижно уставившись в ничто. Это было жутко. Лео не должен так выглядеть. Никогда. Что-то было так фундаментально неправильно, а Донни не знал, как это случилось или как это исправить.
Он не знал, когда кто-нибудь из семьи зайдет проведать, как у них дела, что побудило его разорвать транс галопирующей паники, потому что ему необходимо было найти ответ, прежде чем кто-либо увидит Лео таким. Как бы сильно ему не хотелось жить в ситуации Шредингера, где у Лео одновременно и есть, и нет повреждения мозга, если все столпятся тут и начнут паниковать, он ничего не сможет узнать.
Эту неопределенность, это бремя, ему придется вынести одному. Если с Лео всё нормально и он просто дезориентирован, Донни не хотел вываливать на других членов семьи все эти подвешенные в ожидании мучительные эмоции, от которых он сам был готов взорваться.
Хорошо. Хорошо. Выяснить, что это. Ответ есть, нужно просто его найти. Он тихонько покинул медотсек, чтобы сходить за своими сканерами. Один из них точно недавно был настроен на мозговые волны. Он не хотел, чтобы этот сканер ему понадобился, но что поделать. Он был реалистом, а значит, придется им воспользоваться.
Донни так хотелось бы иметь некий вразумительный, супермегахитроумный план, но в реальности его разум превратился в бесконечный перезвон слов смерть мозга в кольце стенок черепа — снова, и снова, и снова.
Пока он устанавливал присоски на лоб Лео, руки дрожали. С ноткой истерики он пробормотал:
— Не шевелись.
Лео никогда не был более бездвижен за всю свою жизнь. Это нервировало и, честно говоря, немного отдавало зловещей долиной, будто мир сошел с оси, будто он спал наяву. Это было зловеще и жутко, в том числе от вызываемых этим видом предположений.
Сканер ожил, и на весь экран высветились нормальные мозговые волны. Прилив облегчения был такой мощный, что Донни упал на стул, трясясь с головы до пят, закрыл лицо руками и выдавил:
— Спасибо сраному господу, о боже. Блять. Хорошо. Хорошо.
Лео всё еще был там. Даже если он оцепенел и смотрел просто перед собой. Донни выцарапает его обратно голыми руками, если придется, только бы Лео там еще был. Он сможет. Он обязан смочь, даже если сейчас ему кажется, что его разрывают на части, что дикое чудище раздирает его внутренности на клочки. Он сможет, даже если понятия не имеет, как.
Следующий шаг. Донни заставил свое дрожащее тело выпрямиться, измерил его пульс, кровяное давление, проверил реакцию зрачков. Это был самый явный сигнал, что Лео был в сознании. Зрачки сужались. Его тело было в порядке (относительно), его разум был жив, всё дело было в том, что просто между ним и Лео будто встала стена.
Паническое рыскание по интернету с расплывчатым запросом «жив но не отвечает» привело к понятию диссоциации, и с реально плохим предчувствием он соединил это понятие с кататонической диссоциацией.
Финальным тестом стало то, что он поднял руку Лео и пронаблюдал, как она осталась в заданном положении. От подобной восковой подвижности что-то в его желудке перевернулось. От самой мысли, что Лео делает в точности как сказано, от того, какой неестественной казалась поза. Лео ни за что, никогда не станет вслепую повторять заданное движение. Донни бережно вернул его руку на живот. Сердце билось так странно, что было физически больно.
Потом его желудок подпрыгнул еще раз, и Донни рванул в ванную.
[]
Была середина ночи.
После того, как у Майки случился небольшой… кхем. Нервный срыв. Донни доработал пульсометр, считывающий все жизненные показатели, а также движение. Маленькое невинное фиолетовое устройство, которое он создал, чтобы нацепить на их впавшего в кататоническую диссоциацию брата, чтобы можно было оставить его одного без постоянного наблюдения. Чтобы Майки не чах, лежа рядом и вперив в него взгляд в поисках малейшего движения.
С вторжения прошло немногим больше недели, и братьям нужно было исцеляться от собственных ран, было важно вернуться к хоть условно нормальному графику. Спать по ночам было важно, и Донни сотню раз уверял братьев, что созданный им кардиомонитор уведомит Донни в то же мгновение, как появятся малейшие изменения. И по опыту Донни мог сказать, что попытка спать в комнате Лео означала пробуждение каждые десять минут, чтобы проверить, не «проснулся» ли он. А поскольку это Донни мониторил, двигался ли Лео ночью, он спать не будет. Это входило в изначальную задумку.
Это был важный шаг, потому что чем дальше заходило дело, тем очевиднее становилось, что это нужно принять, что им нужно попытаться и, уф…
Его самое нелюбимое понятие. Измениться. Определение — «привыкнуть к новому порядку вещей».
Донни предпочитал старый порядок вещей, спасибо большое. Скорее всего, из-за аутизма. Это не означало, что он не предпримет всё от себя зависящее, чтобы удостовериться, что Лео в его новом состоянии будет комфортно и что ему будет обеспечен надлежащий уход. Но ко всему просто примешивалась болезненная резь где-то за желудком, что всё вокруг просто неправильно. Вещи не должны обстоять так. Ему положено быть рядом с Лео. По-настоящему.
Уже настал поздний вечер, и Донни пришел в додзе и присел рядом со Сплинтером. Он собирался просто рассказать, как обстоят дела, а вместо этого в какой-то момент обнаружил, что сидит и медитирует. Он не был фанатом медитации. Обычно он держался минут пять максимум, а потом в голове возникало и назойливо звенело изобретение, требуя взять ручку и листок и записать себя, пока не улетучилось.
Донни вдавил ступни в пол, пытаясь физически оттолкнуть ощущение, будто он парит в невесомости, будто он уплывает в космос. Он дышал в ритм с папой, пытаясь немножко лучше закрепиться в собственном теле, потому что прямо сейчас никому не нужно, чтобы еще один член семьи диссоциировал. Даже если утомление давило на него тяжелым грузом, который он не мог опустить ни физически, ни ментально.
Как и всегда при попытках медитировать, мозг Донни мчался впереди него, как непослушный ребенок, ринувшийся наутек прямо к проезжей части. Но в отличие от обычного сценария мозг лопатил не чертежи и изобретения, а корзину грязного белья, вытягивая по очереди наихудшие сценарии и ненависть к изменениям, настаивающую, что это навсегда, что всё кошмарно, и ужасно, и всё никогда не будет как раньше, и ему придется вот так прожить остаток своей жизни — что Лео никогда не станет лучше, он просто продолжит пялиться в никуда мертвым взглядом, навеки утерянный, а Донни придется жить без своего близнеца, в котором, как он делал вид, он не нуждался отчаянно. Ему казалось, что он цепляется за Лео, заклиная не отпускай меня не отпускай меня не отпускай меня, хотя его близнец давно отпустил.
Чья-то теплая ладонь обернулась вокруг его пальцев. Донни едва мог дышать, его всего трясло, и он повернул ладонь, чтобы вцепиться в руку папы изо всех сил, надеясь, что они оба сделают вид, что его вовсе не колотит.
Всё в нем бесконечно рвалось, он ничего не мог делать — не мог есть, не мог спать, не мог думать. Без опоры своей второй половины он не мог нащупать твердую землю. Донни прошептал:
— Как мне это сделать?
— Хмм, — Сплинтер сжал его ладонь, подмостился немножко ближе и прислонился к его боку. Подумав некоторое время, он сказал тихим скрипучим голосом: — Ашита ва ашита но казе га фуку.
Донни тихонько влажно всхлипнул. Это была одна из фраз, которые порой любил расчехлять Сплинтер — когда у Майки срывался очередной кулинарный эксперимент, когда Раф волновался за своих братьев, когда Лео угрюмо ляпал по тарелке с завтраком после явно бессонной ночи. Но чаще всего он повторял эти слова Донни, которому так часто казалось, что мир изменился самую малость — значит, он погибнет вот прямо сейчас. Это означало в буквальном переводе «завтра будет новый день». Но в более точном — «время всё излечит».
Если бы в голове Донни не отзывались сотни раз, когда Сплинтер говорил ему эти самые слова и оказывался прав, они не имели бы такого значения.
— Спасибо, папа, — прохрипел Донни и заключил отца в объятия. Сплинтер осторожно положил маленькие руки на его загривок, не желая тревожить чувствительный панцирь.
— Всё будет хорошо, — прошептал он и ласково поцеловал сына в висок.
— Обещаешь? — голос Донни звенел, ему казалось, что ему четыре года, он стоит у кровати отца и всё, что ему нужно, это чтобы папа сказал, что мир не погибнет оттого, что вещи порой меняются.
— Обещаю, — ответил Сплинтер, хотя у него не было никаких эмпирических доказательств, не было оснований для подобного заявления. Папа никак не мог знать, что всё правда будет хорошо. По сути его слово не имело значения, потому что вселенная продолжит меняться, трансформироваться и становиться хуже — и в то же время. Оно значило так много. Оно значило всё, и Донни вжался лбом в плечо отца, дрожа, и держался за него. Он так хотел проглотить эту веру, будто ему четыре и папа знает всё.
По многочисленным причинам Донни был вполне уверен, что сейчас он знает намного больше папы. Но хотя бы в таких случаях он всегда оказывался прав. Донни хотел, чтобы он оказался прав еще всего один раз.
Сплинтер гладил его по загривку, пока Донни не перестал трястись как осиновый лист. В руках отца он чувствовал себя таким несчастным и размяк как кучка желе. Потом Сплинтер сказал:
— Постарайся поспать, Фиолетовый.
— Конечно, Папа, — ответил Донни, потому что десятиминутное погружение в полузабытье считалось за попытку поспать. Так что он никого не обманывал.
Сплинтер еще раз его стиснул изо всех тех сил, которые обычно прятал — кроме тех случаев, когда эти силы были по-настоящему нужны, как сейчас, например, чтобы утешить свое дитя.
Он не сдвинулся с места, пока не отстранился Донни. Он пытался дышать спокойно и удержать все эти назойливые эмоции под крышкой. Всё до сих пор было странно невесомым, будто зависло в ожидании. Будто нечем дышать. Будто задерживаешь дыхание.
Донни вернулся в лабораторию, установил датчик с монитора на виду, чтобы обзор был очень хороший, и приступил к работе. Натянул худи Рафа, чтобы было теплее, потому что не чувствовал кончики пальцев. Одна за другой двери дальше по коридору закрылись. Донни был слишком взбудоражен, чтобы слушать музыку, но и собственные мысли были невыносимы. Так что решил сделать кое-что чуточку безумное и включил себе запись, как они с Лео играли в Марио Карт. Просто чтобы услышать его голос. Это, правда, имело обратный эффект, потому что захотелось плакать.
Прискорбно. Слезы непродуктивны. Донни ненавидел, что не понимал собственное тело и его реакции даже после стольких лет исследований и экспериментов. Лео будет в порядке. Папа так сказал.
А потом датчик показал ровную линию.
На мгновение вместе с ним остановилось и сердце Донни. А потом суматошно помчалось, перегоняя себя, скача в панике. Не может быть. Он… он не мог, нет, папа ведь обещал…
Все рациональные мысли канули, а Донни уже бежал так быстро, что сам не осознавал, что делает, лишь то, что он оставил Лео одного на час, что он сказал братьям, что его можно оставить одного, что он всё рассчитал, и как он теперь расскажет остальным, что он, что он…
— Если ты умер, я тебя правда прибью, — выдавил Донни, едва дыша, задыхаясь, и рванул к кровати брата, разрываемый на части, и его встретили открытые глаза. Стоп. Он сам его снял?
Надежда опасна. Но она лучше альтернативы.
[]
Во время первого завтрака с вторжения, на который Лео заявился сам, под столом Эйприл написала Донни, что ей кажется, что у Лео может быть повреждение мозга.
Его немедленным ответом из желания не дать ей волноваться было: «Я проверял».
«Уж не сомневаюсь, бяка. Но прямо сейчас я вижу странные несовпадения. Может, там что-то более сложное?»
Раскаты нервного смеха в ответ на шутку Майки, и семья продолжала завтрак в неведении о мини-кризисе, который ему в данную секунду обеспечивала Эйприл. Лео уже снова ушел в темную, прямо тут, за обеденным столом, и это. Просто сука нахрен блять сосало жопу, окей?
«Я исследую этот вопрос», — уверил он Эйприл и понял, что жуткая задача попытаться решить эту загадку сворачивает его в тугой узел. Плюс мерзопакостный опыт наблюдения, как Лео уходит в темную прямо у него на глазах — и у него внутри собралось то самое неизмеримое ошеломляющее давление, которое мешало говорить.
Донни не очень любил ругать себя за аутистичную натуру — он был первый в очереди, чтобы с готовностью принять аутизм, одерживать во имя аутизма победы, говорить, что его мозг отличается и именно это делает его прекрасным — но порой ему казалось, что ему, блять, выпало играть на высоком уровне сложности, а всем остальным — на легком. Он любил говорить, потому что говорить означало предать свои идеи огласке, и другие будут его слушать, и будут им гордиться, и...
Для Донни состояние невербальности всегда выглядело как голос в голове, скандирующий Я НЕ ХОЧУ Я НЕ ХОЧУ Я НЕ ХОЧУ. Он, конечно, мог. Физически его язык мог принимать нужные формы, а голосовые связки извлекать звуки. Но однажды после парочки закаченных истерик папа усадил его перед собой и мягко сказал, что этот голос нужно слушать. Не давить на себя, а уважать свое состояние и чувства, и если они требовали молчать, так тому и быть.
Донни считал себя самой счастливой черепахой во всем мире, ведь он рос в гавани принятия себя, ведь его семья никогда не требовала и не хотела от него ничего, кроме как чтобы он был собой. И хоть порой его страшно фрустрировала мысль, что остальные понимали принципы работы его разума и тела лучше, чем он, хотя бы у него был плот безопасности в этом бурном потоке жизни.
Так что да. Пока в голове сортировались возможные сценарии, он уставился в статьи о возможных симптомах повреждения мозга и параллельно держал за руку своего близнеца, канувшего куда-то, куда ему дороги не было. Всё это самую малость сталкивало его в невербальный эпизод, самую малость делало рабом диких конвульсий НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ в мозгу.
Худшее в этом всем было… повреждение мозга — неописуемо размытый термин, под который подпадает всё, от легкой тошноты до необратимых нарушений когнитивных функций. Листание медицинских журналов дало понять, что нормальные мозговые волны вовсе не исключают повреждение мозга. Ему нужно было обратить внимание на тошноту, головные боли, утомление, слабость, судороги, чувствительность к свету, паралич (!), невнятную речь, изменения в восприятии, пространственную дезориентацию, проблемы с вестибулярным аппаратом, сложности с усвоением информации, сложности…
Вот видите. Вот именно поэтому медик в команде Лео, а не Донни. Потому что как всегда его мозг обгонял его на добрый километр, прокручивая наихудшие сценарии. Он просто продолжал, и продолжал, и продолжал.
А потом зарулил Драксум и заявил, что у Лео что-то сидит в голове. Что-то инородное. И Донни испытал ровно две миллисекунды облегчения, что проблема не такая ужасная, как трудноопределимое повреждение мозга. А потом его собственный мозг взял разгон и нырнул в новый ужас, что это хуже, потому что не было никакого мистического гугла, в который он мог пойти за статьями про гребаную одержимость. Наука в минусе.
Ужас неизвестности привел к двум последствиям: он был вне себя и застрял в беспомощно-ошеломленном состоянии. Донни продолжал размышлять, прогоняя пленку и снова возвращаясь к мысли, что он должен был об этом узнать. Донни превозносил себя за то, что он знает Хамато Леонардо. А теперь кто-то прикидывался им, а Донни это проглотил? И из всех сраных претендентов его в это должен ткнуть Драксум?
Когда гребаный призрак заявился, Донни был готов, он уловил момент, когда чужак показал свое лицо. И он выщелкнул и упер свой бо, выставив его против своего близнеца своего близнеца своего близнеца. Ледяная ярость и страх подпитывали его силы. Хотя ему казалось, что он может просто упасть на месте.
Что он и сделал, стоило ему только вылететь из комнаты. Он запер за собой дверь, включил звукоизоляцию, свернулся на полу в тугой комок и закричал. Порой аутизм крал у него голос. Порой возвращал с десятикратной силой.
[]
— Мне кажется, тебе стоит уйти.
Это было последним, что Донни хотел бы сделать сейчас. Это шло против каждого и всех его инстинктов. Называйте телепатией близнецов, как хотите, Донни всегда чувствовал, что Лео в беде. И это чувство сидело на периферии неделями, перманентное и мерзкое, — учитывая обстоятельства, понять можно. Но теперь оно превратилось в вой, кошачий концерт, Лео в беде.
И теперь Лео хотел, чтобы его оставили одного. Его. Как будто это не Лео сотни раз говорил «оставьте меня одного», брал Донни за руку и тащил за собой. Когда вы близнецы, это не считается, и все это знали.
… ему казалось, что Лео это знал.
Ему довелось увидеть разум Лео, дерево, которое, видно, было Сенсеем, и потом самого Сенсея — раздражающе высокого и такого усталого, что сердце сжималось. Как будто кто-то взял зеркало из комнаты смеха и исказил улыбку его близнеца, превратив ее во что-то печальное. Как будто кто-то вколачивал его в грязь десятилетиями и — да. Не будем об этом сейчас думать.
Про что Донни хотелось думать — это как легко они взаимодействовали, как тянулись друг к другу. В то мгновение Донни подумалось, что он никогда не видел, чтобы Лео был так ласков с Лео. Картина, как они на самом деле ведут себя друг с другом, значила для Донни больше, чем он мог выразить, потому что ему приходилось верить на слово, что эти двое, будучи запертыми в тесной комнатенке друг с другом, не нанесут друг другу вреда. Судя по тому, как до боли много заботы было на лице Сенсея, когда он смотрел на Лео, волноваться не о чем.
Но потом их бесцеремонно вышвырнуло в ту же секунду, как Драксум упомянул, что Сенсей может не выжить. И поскольку Донни был в разуме Лео, он почувствовал лишь фантомное чувство, как душа ухает в пятки, и ничего больше.
С того момента, как их выкинуло, его обдало холодом, и он смотрел на лицо Лео, ожидая их возвращения. Они вернулись, но что-то было не так. Тихая грызня Лео в беде никуда не ушла, и это «не так» только ее подзуживало. Они включили фильм, а Лео вставил наушники в уши. Поначалу Донни предположил, что Лео просто пытается избавиться от чувства вторжения в свой разум, где побывала такая толпа. Но грызня нарастала, не уходила, и…
Это было сложно облечь в слова, но все это почувствовали. Раф бросал ему полные паники взгляды над головой Лео, что-то вроде «что происходит» или «исправь исправь», — что, для протокола, Донни сделал бы с удовольствием.
Всё было просто неправильно. Майки примостился рядом с ним, устроился, весь из себя милый младший брат — а Лео едва на него взглянул.
Вместо этого он заключил себя в маленький изолированный пузырь наедине с телефоном и не подымал взгляд ни на фильм, ни на свою семью, он просто сжался, скомкался в себя и всё больше выглядел…
Ну. Побежденным.
Не такое определение Донни хотел применить к своему бесстрашному близнецу. Он это слово ненавидел, и угроза доводила его до тошноты от тревоги.
А теперь Лео просил оставить его одного? Воистину мир гиб здесь и сейчас. Как бы он ни хотел отказаться, надавить, остаться, доказать и вдолбить в его толстый череп, что его любят… Сенсей пообещал, что присмотрит за ним. Так что даже если это действие шло вразрез со всем, что Донни чувствовал, он ушел.
И — да что вы говорите. Как же мало понадобилось времени, чтобы пожалеть об этом решении.
Фоновый сигнал Лео в опасности просто стал. Невыносимым. И Донни вытягивал трекер в то самое мгновение, как он отобразил, что Лео покинул дом.
Ужас был воистину недостаточным словом, чтобы описать чувство, омывшее Донни. Лео выглядел таким… раздавленным. Что он изолировался и оттолкнул Донни, единственного, кого он притягивал ближе, когда ему больно, потому что… потому что…
Донни даже не позволил себе подумать это подозрение, оно осталось просто неназванной необъятной нависающей скалой. Лавиной, обещающей раздробить каждую косточку в его теле при малейшей дрожи. Страх походил на оскальзывание на черном льду, будто шагнул мимо ступеньки на лестнице, будто поднял взгляд на небо над Нью-Йорком и смотришь на то, как закрывается портал и уносит с собой половину твоей души.
Может, конец света и правда настал.
Донни открыл дверь в комнату Лео и ничего там не нашел. Не то чтобы он подумал, что его трекер сломался, просто если бы он не проверил первым делом здесь, он бы чувствовал себя идиотом. Несколько раздражающе омрачилось, посерело по краям зрение, а он хватал ртом воздух. Он написал Лео, надеясь, что возможно он просто съебался за вкусняшками, как будто он мог бы запросто уйти похоже что в туннели метро с таким загнанным и разбитым выражением на лице, — и его телефон пиликнул в той же комнате, где стоял Донни.
Окей. Хорошо. Всё хорошо. Донни совершенно точно не паникует. Он же гений, спокойный и собранный, а его физически и психологически травмированный брат-близнец только что молчал открыл портал и ушел на пути метро после того, как остался в одиночестве. Этому есть совершенно логическое объяснение, которое не включает в себя… не включает в себя…
Блять.
Донни не позволил себе больше ни одной мысли, потому что мысли были опасны, они помешают его важнейшей миссии. Он построил маршрут от координат трекера — не так уж и далеко, но и не сука близко, а еще ему придется обхитрить парочку камер. А вообще, не важно, поджарим их удаленно. Ладно. Ему нужно добраться туда, и быстро.
Танк был очевидной опцией, но непрактичной для гонки по метро, полному людей, плюс наиболее быстрый маршрут предполагал некоторую мобильность. Что Донни было нужно — ему был нужен…
Он начал кнопку на планшете, и услышал свист устремившегося из лаборатории и прямо к нему боевого панциря. Уже несколько недель он даже не смотрел на него. Сама мысль о том, что он будет касаться еще чувствительного панциря, пугала. Раны всё были крайне нежны, и вряд ли Донни будет счастлив напялить на свои плечи нечто настолько тяжелое.
Это ни на мгновение не остановило его. Надеть боевой панцирь. Возможно, процесс был бы болезненным, или нервным, или неприятным, останься бы в его мозгу хоть миллиметр для мыслей о чем-то кроме пикé ужаса за Лео.
Режим полета. Запуск, старт. Выйти на маршрут. Найти брата. Притащить его домой.
(надеяться, что он всё еще достаточно цел, чтобы его можно было притащить домой, а не превратился в брызги крови на железе…)
Никогда за всю свою гребаную жизнь Донни не хотел ошибиться так сильно.
Но сейчас на кону не была тупость типа леммингов. Сейчас на кону стояло нечто настолько неизмеримо важное, как Хамато Леонардо, а в этой области Донни не ошибался никогда. Наверняка бывают слова помягче для тех, кого ты поймал посреди попытки суицида, но единственное, которые он продавил через истерику, было:
— Какого хуя, Нардо?
На мгновение Лео встретился с ним взглядом. Мелькнула вспышка узнавания. А потом, наверное, самая болезненная эмоция, которая могла когда-либо оказаться на лице Лео.
Разочарование.
И он пропал. Через мгновение его взгляд стал пустеть и отдаляться, будто его близнец был веревкой, убегающей между пальцев. Пока лицо не опустело, а тело не оцепенело до боли.
Долгую минуту Донни не смел сдвинуться с места. Он сам не знал, чего ждал, как будто Лео мог вернуться на поверхность. Потом пришло движение воздуха, и Донни повернулся как раз вовремя, чтобы поле его зрения заполнил летящий мимо смерч поезда — окна как кармашки времени, снимки человечества пролетали мимо. Скорый поезд не остановился и не замедлился. Просто понесся дальше. Унес с собой потоки ветра и оставил Донни встрепанным и потрясенным.
Этот поезд мог забрать бы его брата без промедления, даже не заметив. Это задержало бы чью-то поездку домой.
Они были менее чем в шаге от путей. Это могло бы случиться так просто.
Донни ухватился за край платформы, пальцы как-то сами собой сжали ее. Нечто настолько стремительное и окончательное, как худший в мире фокус. Его брат мог бы исчезнуть. Истерика вздулась, стала слишком огромной, что с ней стало не справиться, и Донни не знал, почему, но в следующую секунду он уже почему-то смеялся.
Каждый следующий взрыв смеха приносил больше боли. Он подпоз и уселся между бездвижным телом Лео и путями, лицом к брату, и подтянул того за руку с земли.
Истерически смеясь ему в плечо, Донни активировал полет настолько, чтобы поднять их в воздух. Тяжесть потянула вниз, и мягкий панцирь пронзила острая волна боли, которая одновременно его протрезвила. Это ничего, Донни и не планировал тащить его домой — просто отнести в другое место, откуда можно позвонить Рафу и попросить забрать их домой, чтобы, когда он приехал, его не настиг тот же сердечный приступ, что испытывал Донни.
Металлические лапки панциря подобрали меч. В кои-то веки Донни тихо проклинал его существование. Как будто их нинпо должна была отказать Лео в путешествии, целью которого… целью которого…
У Донни не было доказательств, что случилось именно это. Но и обратному доказательств не было тоже.
Он позвонил Рафу.
— Ди? — с непониманием в голосе поприветствовал Раф. Что можно было понять, по его последним данным Донни из логова не уходил.
— Здравствуй, Рафаэль, — произнес Донни, слыша в собственном голосе наистраннейшую смесь роботизированной ритмичности и смешливой истерики. — Нас нужно подобать, со мной тут Лео, он ушел в темную, и мы где-то в шести кварталах от дома.
— Что? Как? Неважно, я иду, ты в порядке? Звучишь странно.
Донни вжался лбом в плечо безответного брата рядом и выдавил:
— В норме. Пожалуйста, забери нас.
— Иду, — подтвердил Раф. — Держись, дружок. Вышли мне координаты, и я скоро буду. Хочешь, чтобы я оставался с тобой на связи?
Донни закрыл глаза, чувствуя волну чего-то. Может, стыда. Может, страха. Может, сотни эмоций сразу, он не знал, он будто смотрел на толпу в сотню голов, и все махали руками, а он пытался определить, кто именно что-то ему крикнул.
Он ответил всего лишь тем, что не положил трубку, прижал телефон к уху и закрыл глаза.
— Я с тобой, Ди, держись там, — снова твердо произнес Раф. На фоне что-то шуршало.
— Что такое? — раздался вдалеке голос Майки.
— Раф не знает, — ответ был вышит искусственным спокойствием и нервами. — Так, подержи телефон и будь с Ди на связи. Мы едем подбирать их Лео.
— Чего? — переспросил Майки испуганно.
Снова шуршание — телефон накрыли ладонью. Донни с силой сжал веки. Истерика вилась в горле. Он прижимал своего близнеца к себе, усевшись далеко за дверью для персонала, далеко от путей.
Раздался чистый голос Майки:
— Ты молодец, Ди.
Донни ответил тихим «гм». Майки тоже приедет. По пути к высланным координатам они обменивались малозначительными репликами, пока там на фоне гудел танк.
— Кто-то ранен, Дон? — почти внезапно спросил Майки.
— Раненых нет, — ответил Донни, и когда он взглянул на лицо Лео, эти слова казались ложью. Он это ненавидел.
Наверняка это просочилось в его голос, потому что Майки добавил серьезным голосом:
— Вы в опасности?
«Уже нет», — подумал Донни с той же смехотворной истерикой, которую никак не мог стряхнуть. Не такую реакцию он должен был показывать, но как показать какую-либо другую, он не знал. Просто — разве это не было так смешно? Что он пошел против всех своих инстинктов, что знал, оставлять его одного нельзя — что он так сражался, чтобы выцарапать Лео из портала, вырвать его из тьмы в его сознании — чтобы что? Потерять его в битве с ним самим?
Что бы он ни делал, как бы ни старался, этого было недостаточно. Донни был так беспомощен, что его начинало тошнить.
Из его горла вырвался писк, и по спине окатило горячим потоком стыда. Тихий разговор на том конце линии тут же замер.
— Мы в двух минутах, Дон, — отчитался Раф издалека.
Донни понял, что так и не сказал, в опасности ли они. Ему нужно было как-то дозировать подачу информации. Прочистив горло, про прохрипел:
— Я могу ошибаться.
Даже если бы они старались, более испуганной тишины получиться не могло. В голосе Майки был явный страх:
— Ошибаться насчет чего?
Донни только всё портил. Зараза. Он сипло переформулировал:
— Надеюсь, я ошибся.
— Что бы там ни было, Донни, мы уже тут. Мы подъезжаем.
Пространство заполнил рокот танка. Донни не шевельнулся — возможно, он уже просто не мог, а пробовать и подтверждать он не хотел. Приблизились быстрые легкие шаги, Майки легко присел рядом с ними с тем самым сочувствием на лице, силой которого можно было бы подпитать солнце. На руку Донни легла ладонь, замешкавшись между ним и пустым лицом Лео.
Рядом остановились тяжелые шаги.
— Поговори с нами, — не вопрос.
Горло Донни схлопнулось, закрылось, опасно и бесповоротно. Это просто было настолько за гранью того, что он мог произнести, и он. Он не был уверен, прав ли он. Но в то же время никогда в своей жизни он не был более уверен, потому что и колокола в голове били ЛЕО В ОПАСНОСТИ и не думали замолкать, и он узнавал последовательности в поведении, и каждый, кто сегодня видел Лео в глаза, спрашивал, в порядке ли он, видел то, что Донни видел, даже если это нельзя облечь в слова.
Или Донни просто не хотел облекать это в в слова, потому что тогда его догадка может быть правдивой. Но если это правда… если…
Если Лео только что пытался себя убить, Донни не мог это скрывать. Ему нужно что-то сказать, потому что тогда им предстоит работать вместе, чтобы — чтобы спасти его. От самого себя.
Струны эмоций щипали в хаотичном порядке, и всё вместе образовывало какофонию. Это было эгоистично, но он попросил жестом, коснулся уголка рта и щеки сомкнутыми пальцами — дома. И добавил слабо, нерешительно — пожалуйста?
— Ты расскажешь нам дома? — уточнил условия сделки Раф.
Донни обязан им сказать. Обязан. Он кивнул, возложив ответственность на себя. Просто прямо сейчас все возможные слова разбежались, а он всё еще должен был говорить. Он хотел всё исправить прежде, чем ситуация ранит кого-либо еще, но положение дел было далеко за пределами его возможностей. Ему просто нужно было оказаться где-нибудь подальше от лязга железных рельсов, и тогда он сможет объяснить. Ему нужно, чтобы Лео был в безопасности, в тепле и подальше от своих мечей.
Раф подобрал обоих близнецов, не давая Донни шанса дойти самому, и это ничего. Он вжался в могучего старшего брата, стараясь пообещать самому себе, что всё будет хорошо. Они все друг о друге позаботятся. Мир меняется, но всё будет хорошо.
Попытки успокоиться не помогли. Сердце всё еще сжималось, как будто его сжал пульсирующий кулак. Мир гиб. Его мир гиб, этим миром было пустое лицо рядом. Донни смотрел на Лео, позволяя всем эмоциям осаждать его, закусил язык, стараясь изо всех сил. Он позволил происходящему вокруг просто течь.
Через туман и марево проступило осознание, что на его лице лежит ласковая нежная рука, а голос отца просит:
— Выплюнь, Фиолетовый.
Донни подчинился и обнаружил, что у него во рту полно крови. Внезапное осознание железного привкуса на языке пришло как пощечина, и его бросило вперед с той же силой, с какой у него в животе скакал желудок.
Ему в руки вложили ведро. Донни выплюнул кровь и жгучую желчь, отплевался, чувствуя, как грудь прошивают спазмы. Челюсти сомкнулись, зубы ныли от желания снова сжаться. Вместо этого он яростно затряс руками, не желая снова наполнить рот кровью.
— Ов, Дон, — сочувствующе произнес Раф откуда-то со стороны.
— У нас есть хоть малейшее представление, что произошло? — откуда-то издалека спросил Майки. Он переживал и даже не пытался это скрыть.
Донни не сможет им рассказать. Он встал и принялся резко вышагивать, параллельно резко стряхивая энергию с рук. Но всё, чего он добился — это брякнул рукой об угол стола.
— Так, иди сюда, — позвал Раф и протянул ему обе свои руки.
Донни потянулся навстречу на силах инстинкта младшего брата. Когда Раф рядом, этот инстинкт становился неодолим. Раф сжал его руки, давая твердое постоянное давление. Донни сжал в ответ, хоть ответный импульс и был несравнимо мал относительно силы его старшего брата.
Напряжение лишь росло. Донни хотел спрятаться. Он был… он…
Этого было недостаточно. Его тут же без вопросов отпустили, едва он отстранилс и влез Рафу на колени. Без промедления его обвили тяжелые руки, прижимая к груди, которая слабо вибрировала встревоженным урчанием.
Он был окружен защитой. Кровь во рту. Донни не мог ничего исправить в одиночку. Он обязан был им сказать. Он не хотел разбить их сердца так, как было разбито его.
Потому что. Донни знал, что прав. Он знал, что Лео делал там. И. И.
Блять. Как же ему страшно.
— Я не знаю, прав ли я, — повторил Донни, говоря в пластрон Рафа, в даруемую им безопасность, и сам услышал, как треснул его голос.
— Ты не можешь просто повторять это так, будто это не самое страшные слова во всем мире, — подал голос Майки. Он вжался в левый бок Рафа и теперь сунул голову ему под руку, чтобы взглянуть на бледное лицо Донни.
— Я просто. Я могу ошибаться, — Донни мотнул головой, радуясь, что чужие руки ни на секунду его не отпускали. Голос звучал слабо и зыбко, будто вот-вот сломается. Он не мог сказать с уверенностью, что сможет. Ему всё равно нужно попытаться.
— Фиолетовый, — горестно произнес Сплинтер. — Мы слушаем.
Видно, он тоже знал. Что-то замогильное было в его лице — таким же оно стало, когда он узнал в словах мальчика из будущего крэнгов. Всякий выпендреж и прибаутки вмиг слетели в него, оставив серьезный, мрачный вид. Порой Лео тоже бывал таким.
— Лео был у путей метро, — произнес Донни и позволил фактическому заявлению быть ответом. Тон вернулся к монотонности, потому что он не знал, как еще приправить эти жуткие слова.
Руки Рафа ослабели. Он сказал с немедленным отрицанием:
— Нет.
Майки глазел на Донни, ища в его лице что-то. Потом он бросил взгляд на отца, на Рафа и сказал:
— Начни с начала.
Донни сделал вдох, отклонился, чтобы потереть лицо, с Раф отпустил еще немного, давая ему свободу движения. Коктейль вкуса крови и ужаса в животе вызывали тошноту.
— Он вел себя странно. Хотел, чтобы я ушел. Потом мой трекер показал, что он ушел из логова. Я нашел его у путей, в стороне, и стоило нам встретиться лицом к лицу, он ушел в темную. Таковы факты.
— Нет, — повторил Раф в мучительном отрицании.
Донни хотел бы чувствовать это самое отрицание. Вместо него пришло нечто другое — принятие, что если это значило то, что он думал, то он дотащит своего близнеца до той точки, где ему снова захочется жить, и если понадобится, он будет, блять, орать и пинаться. Густой ужас и страх, и их совокупность и причастные, как жаркая тревога в шее, и горле, и черепе, и…
— Ты не знаешь, это ли он собирался сделать, — замогильным голосом произнес Раф. Его глаза диковато блестели.
— Именно поэтому я сказал, что могу ошибаться, — ответил Донни устало и подавленно.
Натянутая пауза. Майки был мрачен как туча, он стоял смятенный и измученный, а его взгляд неустанно перемещался между остальными.
Сплинтер выдохнул. Он склонил голову. И на его лицо легла глубокая тень.
— Но также ты можешь оказаться прав.
Все молчали. Напряжение зависло в воздухе. Донни ненавидел это мгновение. Его снова терзал взрыв неконтролируемой энергии, и он снова тряс руками и сжимался вокруг них. Он весь издергался, и всех стараний было недостаточно, чтобы удержать внутреннюю плотину.
— Шш, — Раф снова прижал его к себе, крепко, напористо, уложил подбородок на его макушку. — Я с тобой. Если произошло именно это…
Долгая пауза, будто он подыскивал слова.
— Поговори с ним сперва, — глухо сказал Раф. — Просто поговори. Посмотрим, что он скажет.
Леонардо? — хотелось вскричать Донни. Это их-то брат, известный своей велеречивой натурой и недавней попыткой броситься в тюрьму, лишь бы никто больше не пострадал?
Но отрицать было сложно. Сперва нужно с ним поговорить. Если с ним не поговорить, ничто никуда не сдвинется. Сплинтер забрал мечи, сказал, что отнесет их Кейси и параллельно переговорит с Эйприл. Донни остался со своими братьями. Майки притиснулся под вторую руку Рафа и сцепил в хватке пальцы Донни, чтобы он не царапал ногтями ладони.
Раф не сказал, что всё будет хорошо. Он просто сжимал обоих братьев и повторял:
— Я рядом. Я рядом.
Донни закрыл глаза и дышал. Понадобится очень много времени, прежде чем страх рассеется.
[]
Донни писал код, когда Лео сунулся ему под локоть. Он буквально был на середине мысли, так что поднял палец, прося не мешать, и сказал вслух, хотя сам не услышал за оглушающими и затыкающими мозг басами:
— Не разговаривай со мной сейчас.
Даже если Лео что-то ответил, Донни этого не услышал. Тот уселся панцирем к столу прямо на пол и уткнулся в телефон. Факт присутствия близнеца рядом быстро растворился, Донни практически забыл о нем.
Потом Донни фрустрированно колотил кулаками по столу, потому что повторяющаяся ошибка возникла в тысячный раз. Кто-то вдруг оказался сбоку, и он едва не подпрыгнул от испуга, а Лео поднял один из наушников и сказал ему в ухо:
— Давай, чувак. Пошли за коктейлями.
Донни отбился от его руки, резко напялил наушник обратно на место и пробуравил своего близнеца взглядом. От фрустрации грохотало сердце.
Осанка изменилась, приподнялись плечи, брови сошлись жестче, и уже Сенсей показал жестами сквозь долбящее техно: «Мы без тебя не пойдем».
Тупые Лео. Донни с ворчанием выключил музыку, заблокировал компьютер и без особого рвения толкнул его плечом:
— Ладно. Дай мне что-нибудь надеть.
Лео радостно отбил сам себе кулачка. А может, это был Сенсей. Мило.
Прошло уже больше года после вторжения, после всего. Нельзя было сказать, что всё вернулось в норму, потому что изменилось столь многое, но он все еще втихаря выбирался в одиннадцать ночи со своим близнецом за коктейлями до ближайшего магазинчика. Так что, может быть, не всё изменилось.
Они оба шлялись по магазину замаскированные, пряча лица под капюшонами, выбирая закуски и решая, какие они поделят.
В итоге в руках Лео был синий коктейль, от которого его язык становился пугающе неонового цвета, а карман был битком набит красными лакричными палочками. У Донни не было желания что-нибудь хомячить, просто затык с кодом пробуждал в нем желание убивать, и он надеялся, что если отойти от компьютера на расстояние, его осенит решение проблемы. Как будто существовал такой закон вселенной, что просветление приходит только в те моменты, когда ты максимально далеко от компьютера.
Плюс он зависал с Лео и параллельно не назревало никакого кризиса, что означало, ну. Шанс позависать со своим лучшим другом. Лео вдруг задался вопросом, что будет, если одного из персонажей фильма заменить маппетом, и результаты его измышлений получались такие, что Донни просто задыхался от смеха. У него просто офигенно получалось подражать маппетам. Не было ничего лучше, чем когда Лео находил что-то, отчего Донни заливался смехом, и умудрялся растянуть шутку на несколько часов, улыбаясь одновременно гордо, самодовольно и ласково.
Именно с такой улыбкой он запнулся и упал, шлепнувшись ровно лицом в землю.
Донни был хорошим братом, так что тут же посмеялся над ним. Они вдвоем (ну или втроем, учитывая двух клоунов в одном теле рядом) скакали по путям подземки, нарочно выбрав путь подлиннее, — как это называется? закладывать крюк? — чтобы растянуть время вместе подольше. Коктейль разлился по камням, и Лео досадливо застонал, и по тону его голоса стало совершенно очевидно, что стон был наигранный.
— Перегулял? — Донни с улыбкой присел рядом.
— Фююю, — Лео поднял голову и показал ему свой синий язык. — Теперь я понимаю, почему Эйприл вечно ко мне цепляется, чтобы я завязывал шнурки.
Они выросли босыми, у них не сформировалось привычки держать шнурки завязанными. Донни еще посмеялся, после чего помог ему приподняться на локоть и бросил взгляд на запутавшиеся шнурки его найков. Их зажевал рельс на перепутье, где еще плюс была стрелка.
— Это просто позорище какое-то. Я же ниндзя, — Лео посмеялся самоуничижительно и потянулся подергать за шнурок. Он остался на месте.
— Ты прав, это позо… — заговорил было Донни, и его перебил наихудший возможный звук, какой мог раздаться в этот момент.
Этот рев ни с чем не спутаешь, и он двигался по путям прямо к ним.
— Поезд, — булькнул Лео, бросив на Донни быстрый взгляд.
— Шевелись, — прошипел он и ринулся помочь вырвать шнурки из рельс. Они были прямо на путях, нужно было убираться.
— Я пытаюсь! — ответил Лео высоким, слегка истерящим голосом.
Это был просто шнурок. Но поезд приближался, по туннелю уже шел порыв воздуха, рельс переливался разлитым коктейлем, и Донни мог с почти полной уверенностью сказать, что ему никогда не было так страшно. Должно было быть быстро простое решение, если бы только у него было мгновение подумать, если бы только у него в голове была хоть одна связная мысль, не пропитанная ужасом, что… что…
Донни как-то читал про проводников поездов и что если кто-то стоит на рельсах и времени остановить поезд нет, проводникам советуют закрыть уши. На мгновение Донни подумал, неужели именно это ему придется увидеть, услышать…
Потом всё тело будто изменилось, и уже Сенсей выпрямился с рычанием и мрачным выражением на лице, молниеносно вытянул меч из-под синего худи и чистым движением срезал шнурки. Это Сенсей схватил Донни за руку и оттянул их обоих от путей, бросив кроссовок на произвол пронесшегося мимо поезда, практически облизавшего им пятки, так близко минул железный смерч и помчался дальше на оглушающей скорости.
Сенсей держал его руку мертвой хваткой. Они оба тяжело дышали, но их дыхания не было слышно за эхо грохота, аукающимся по туннелю. И потом, так же быстро, как он явился, поезд исчез и оставил после себя лишь вакуум. Пустоту и тишину.
— Это было так тупо, — выдавил из себя Донни в бездыханном неверии. По его венам носились такие жаркие волны адреналина и страха, что ему казалось, стой бы он сейчас на коленях — они бы подогнулись.
Рядом с ним железная осанка осела, скукожилась, свернулась, и уже Лео сел, закрыл лицо руками и засмеялся. Смех был не такой, как парой минут раньше, и близко не в тех же рядах, что глупая пародия на маппета. Это был смех, перечерченный болью, и на очередном вздохе смех сорвался и разлился плачем.
— Хей, — выдохнул Донни и подмостился ближе. В ладони впивалась галька, а грохочущее сердце болело от вида, что Лео прячет от него свое заплаканное лицо. Он немедленно, беспомощно, просто потому что не мог иначе, обвил руки вокруг своего близнеца и прижал его к себе.
Ядерный всхлип сорвался с его губ, и хотя бы Лео спрятал лицо в его плече, сотрясаясь от внезапных слез. Заикаясь, он прошептал фиолетовому худи тихое признание, прошептал едва слышно, но Донни слушал так внимательно, что услышал каждую букву:
— Срань господня, Ди. Я не хотел умирать.
Разум Донни опустел. Пальцы дрожали, но он продолжал притягивать Лео ближе, хоть это и было бессмысленно, они и так переплелись плотнее, чем могли, и прошептал в ответ:
— Я с тобой. Я с тобой.
Лео плакал. Понемногу конечности и пальцы Донни отпускало онемение, и пришла эмоция, которую, как ему оказалось, он никогда не испытает, видя Лео так близко к путям метро. Облегчение.
Глубокое, свинцовое, будто сбылось папино предсказание, что всё будет хорошо. Донни чувствовал, что, может, так и будет.
Слезы сократились до тихих всхлипов. Когда Лео оторвался от того болота, в которое превратил его худи, мигая красными глазами и сербая заложенным носом, Донни натянул рукав на большой палец и отер влажные полоски на его лице.
— Тебе понадобится новый кроссовок, — сказал он с такой невыразимой нежностью, что было больно. Голову кружило от остатков адреналина и от хлопающего сердце облегчения, что его близнец хотел жить, он хотел жить, он хотел жить.
Лео рассмеялся беспомощно, обхватив руками живот, и обратил к нему блестящие глаза. Это был лучший звук во всем мире.