Work Text:
— Держи локоть выше! Ещё выше, вот так, да!
Солнечный свет играл на стали и слепил глаза, но Давос не отводил упрямого взгляда. Комары с голодным писком норовили заползти ему за шиворот, ветви искололи щеки и руки, но что истинному воину такая малость? Никакие букашки и колючки не в силах отвлечь его от наблюдения. Давос должен и Давос будет следить за тем, как опаснейший из его врагов оттачивает свои навыки с мечом. Ведь не сегодня, так завтра им суждено скрестить свои клинки, чтобы сразиться насмерть. К чему упускать шанс разведать обстановку?
Именно поэтому Давос прямо сейчас сидел в кустах ежевики, почёсываясь, проклиная вездесущую мошкару, и наблюдал, как Эйрон со всей должной почтительностью кланялся наставнику после тренировочного боя.
— Не стоит благодарностей, — тот добродушно ухмыльнулся в густые чёрные усы и хлопнул Эйрона по плечу, задержав ладонь дольше, чем позволяли все существующие правила приличия. Давос скрипнул зубами — не мог, что ли, отец Эйрона найти более достойного рыцаря, без этих фамильярных замашек? — С годами ты станешь воистину великим воином, Эйрон, и для меня будет честью зваться твоим учителем.
— Вы слишком ко мне добры.
На губах Эйрона расцвела улыбка, нежная и коварная, как летнее вино. Давосу доводилось его пить и доводилось быть обманутым его терпкой сладостью. Не воспринимая всерьёз, рискуешь очнуться наутро с раскалывающейся головой. Летнее вино крепко — и рука у Эйрона тоже.
Солнце нависало над горизонтом и дрожало в вечернем мареве, словно вот-вот должно было растаять и стечь на землю золотой рекой. Ещё полчаса — и окрестности утонут в сумерках, путая дороги и тропки. Давосу бы поспешить, найти своего коня, оставленного в лесу у подножия пригорка, и вернуться обратно в Древорон до наступления ночи. Но даже после того, как рыцарь-наставник скрылся в доме и, судя по дымку из трубы, приступил к ужину, Эйрон с присыпанной песком площадки не ушёл. А значит, и дозор Давоса окончен не был, а лишь начинался по-настоящему.
Вопреки обыкновению, сегодня Эйрон тренировался без привычного сюрко с красным жеребцом на груди, а в одной лишь тонкой чёрной стёганке. Не новой — у подола и в рукавах ткань здорово истёрлась и местами из неё полез рыжий конский волос. Давос насмешливо фыркнул себе под нос и подсластил злорадство спелой ежевикой: вот тебе и один из самых богатых домов Речных Земель! Рыцари в лохмотьях!
Эйрона же простота и даже неприглядность его одеяния не смущала. Раз за разом он вскидывал меч в лихом замахе, обрушивая его на невидимого врага, и тут же уклонялся в сторону, избегая ответного удара. Приём, показанный сегодня наставником, пока что не очень ему удавался, но упрямства Эйрону было не занимать. Давос трижды сменил позу и подчистую объел ближайшие ветки, прежде чем тот, наконец, утомился и, отставив меч, принялся разминать спину и ноги.
Лучше бы он этим занимался за дверьми своего дома. Повезло, что один лишь Давос сейчас видел то, как гнулось его стройное тело и как облегали штаны его крепкие бёдра во время приседов. Шнурок с собранных в хвост волос сполз до самых плеч, и тонкие прядки прилипли к мокрой от пота шее, а сам Эйрон раскраснелся и дышал тяжело, хмурясь и кусая губы. Наверное, мышцы тянуло от долгого боя с таким сильным противником. Но Давосу всё равно было отчего-то тягостно смотреть на него — и зажмуриться хотелось, и смотреть подольше, как Эйрон жадно хватал ртом воздух и страдальчески выламывал густые брови.
Скорее бы уже сумерки. Солнце уже касалось низом сосновых макушек, а небо на востока потемнело до чернильной синевы, но Давос весь обливался по́том, сидя в кустах. Правду говорят, что в конце лета жара стоит такая же, как в его разгаре.
Напоследок потянувшись, Эйрон уткнулся лицом в полотенце, опираясь бедром о стойку с оружием, а после поднял голову, расслабленно выдыхая в вечерний воздух накопившуюся усталость. Давос надеялся, что он тоже вскоре заторопится домой, но напрасно.
Никуда Эйрон не спешил. Смотрел себе на закат, на вьющийся над трубой дым, на лес, на ежевичные заросли, вынуждая Давоса замереть посреди движения, прикрыл глаза, вслушиваясь неведомо во что. Ресницы его чуть подрагивали, но на губах опять играла улыбка, тонкая и острая, как лезвие полумесяца.
Подобраться бы поближе, вглядеться получше.
Конечно, Давос помнил и так, что над левой бровью у Эйрона темнела родинка, а под челюстью справа бугрился узкий шрам — упал на острый скол камня, перебегая по бревну через реку, и едва не растерял все зубы. Давос тогда смеялся так, что заболел живот, а потом кузен Эйрона столкнул его на те же самые камни, и Эйрон хохотал сквозь слёзы, подвывая и зажимая разорванную от удара кожу.
Каким он тогда был бестолковым и неуклюжим! Вечно ныл и чуть что ревел, как девчонка. Да и вырос он таким же — раздражающим Давоса одним своим существованием, надменным и вздорным. Один в один склочная баба с торговых рядов. Ещё и думал, что уроки от этого его усатого рыцаря чем-то ему помогут, дойди дело до настоящего боя. Одно слово — Бракен!
Давос хмыкнул себе под нос, но посмаковать ничтожность извечного недруга не успел: Эйрон наконец отлип от стойки. С тяжёлым вздохом он расстегнул пояс стёганки на талии, подцепил пальцами подол и потянул вверх, одним движением снимая через голову и швыряя на ограду. Жарко ли ему стало или он просто решил облиться водой из бочки, Давосу было неведомо, но имело ли это значение?
Воздух звенел от мошкары, негодующей на Давоса, лишившего их ежевичного урожая, но он едва слышал этот звон, оглушённый собственным сердцебиением. Пот стекал в ложбинку меж напряжённо сведённых лопаток — и блестел на коже Эйрона, золотистой в свете заходящего солнца. Волосы из вконец разворошенного хвоста растеклись по ней, словно плечи Эйрона облили гречишным мёдом, и он, сдавленно ругаясь, опять принялся их собирать. Шнурок змейкой заскользил в его пальцах, запутался в каштановых прядях и наконец завязался узлом вокруг неряшливого, наспех собранного пучка.
Непривычно. Странно. Давос видел Эйрона прежде с низким хвостом, с косой, даже с распущенными волосами. Но ему и в голову не приходило, что Эйрон, всегда отличавшийся какой-то девичьей даже аккуратностью, может лениться и подвязывать волосы в такой небрежный узел. С ним Эйрон выглядел как-то проще, но вместе с тем Давос не мош отделаться от мысли, что так, с падающими на скулы прядками и пышным узлом на затылке, он ещё больше походил на девку…
Но когда он размял плечи и опять взял в руки клинок, лицо у Давоса заполыхало от жгучего, но отчего-то приятного осознания, что во всём прочем, кроме своей миловидности, Эйрон всё же был мужчиной.
Под его кожей, гладкой, лишь слегка тронутой загаром, при каждом движении перекатывались жгуты мышц. Меч в руках Эйрона со свистом рассёк воздух: взмах, рубящий удар наискось, возвращение в основную стойку. Давос видел лишь его спину, но ему было достаточно и этого, чтобы не знать, куда деть руки. Лопатки Эйрона расходились крыльями и сходились обратно, по впадине позвоночника стекал пот, и Давос почти ненавидел себя за то, что не мог перестать думать: пропитывал ли он чёрную ткань штанов Эйрона или тёк ниже, между ягодиц? Мокро ли там? Горячо и узко?
Давос оттянул ворот плаща, но воздух отяжелел от вечернего зноя и не мог спасти его от удушливого жара.
Эйрон перетёк в новую стойку, теперь разворачиваясь к Давосу лицом. Эта пытка оказалась хуже прежней: высокие скулы, припухшие губы, прямой разворот плеч, небольшие, твёрдые соски… Давос, сгорая от стыда, потеребил пояс своих штанов, но всё же не решился его распустить, хотя в паху сладко ныло и тянуло.Много чести этому бракенскому болвану!
Рыжие солнечные лучи беззастенчиво ласкали золотящуюся кожу Эйрона, вылизывали, оставляя на ней влажные следы и норовя высветить каждый укромный уголок его тела. Давосу не стоило бы этого видеть, Давос не был тем, кто вообще должен это видеть, и всё же он видел всё то, что было уготовано для той, кого однажды Эйрон опустит на брачное ложе.
Убегующую вниз от пупка дорожку тёмных волос. Уязвимую впадинку подмышки, напротив, возмутительно гладкую, и Давоса заколотило от одного смутного образа того, как Эйрон намыливает её и соскребает короткие волоски. Грубый шрам на боку, наверняка чувствительный к прикосновениям и краем уходивший под пояс штанов. Содрать бы их с Эйрона и поглядеть, где он заканчивается, а потом кусать его, терзать зубами и языком, стискивая белое бедро пальцами. Давос оставил бы на нём синяки, искусал бы его, как дикий зверь, заставил бы Эйрона дрожать и тяжело дышать, вернул бы ему сторицей все те муки, которые Давос переживал сейчас по его вине!..
На очередном взмахе меча Эйрон остановился, так и не вернувшись в стойку, и застыл, тонко улыбаясь. Давос замер и с трудом задержал дыхание, рвущееся всхрипами из горла, зажал рот мокрыми ладонями. Расслабился!
Но ведь не выдал себя? От ежевичных кустов до тренировочной площадки тянулось не меньше сорока шагов, а солнце уже на треть скрылось за сосновым лесом, отбросившим долгую, сумрачную тень на долину. Глаз у Эйрона, конечно, был зоркий, но не настолько же, чтобы разглядеть кого-то в густом переплетении ветвей и листьев.
Давосу почти удалось себя успокоить, особенно, когда Эйрон прикрыл глаза и опустил меч, расслабленно опираясь ладонью о покосившуюся ограду. Но не успел он перевести дух, как вздрогнул от окрика, так и сочащегося злым весельем:
— И долго ты будешь там прятаться? Или всё-таки вылезешь?
В глазах Эйрона плясало дикое пламя, и оно же кривило его губы в ядовитой успешке. Взгляд его упал прямо на Давоса, и проверять, разглядел ли он его и узнал, не хотелось. Если не разглядел, то дальше скользких намёков дело не зашло бы, но если Эйрон догадался, что в кустах прятался Давос, то от насмешек — и заслуженных! — пришлось бы страдать до самой смерти.
Потому Давос резко выдохнул, отряхнул со штанин и рукавов налипшие листья и выпрямился, неспешно рассекая ежевичные заросли.
— Решил, что не стоит тебя пугать, — хмыкнул он, тревожа кончиком языком давно заросший шрам на губе. Дурацкая привычка, но она всякий раз напоминала о себе, стоило только заволноваться. — А то ты и вовсе перестанешь из своего Оплота нос казать.
— Могу тебя успокоить. Трусливых зайцев в кустах я боялся только ребёнком.
Теперь их разделяло не больше пары шагов. В такой близи Давос не просто различал каждый отдельный волосок в дорожке на животе Эйрона — чуял исходивший от него запах свежего пота и разогретой кожи. Рот наполнился слюной, сладкой, словно Давос наглотался ягодного сока, и он не сразу нашёлся с ответом.
— В лесу водятся звери и поопаснее. Тебе стоит быть осторожнее, — Давос коротко рассмеялся и, пока Эйрон закатывал глаза, судорожно сглотнул. — Если, конечно, не хочешь нарваться на неприятности, Бракен.
— Было бы чего бояться. — Эйрон упёр кончик меча в землю и покачал рукоять с деланной небрежностью. — Зверей, которых мне стоит опасаться, в наших лесах не водится, Блэквуд.
— В этом ты крупно ошибаешься.
— Да? — Эйрон вскинул брови в неискреннем удивлении, и Давосу страшно захотелось ударить его под дых. — Ну так расскажи мне, что со мной может сделать такого ужасного этот твой, — он шагнул ближе, — опасный, — положил руки на тонкие брёвнышки ограды, — лесной зверь.
Последнее слово он процедил Давосу прямо в лицо, и его дыхание призраком осело на губах. Он стоял так близко, что можно было разглядеть даже зелень глаз, почти не видную за чёрными провалами зрачков.
— Всего и не перечислить, — Давос поджал губы, упрямо выволакивая себя из плена чужого взгляда. — Он может разорвать тебя на куски, знаешь? Или и того хуже — надругаться, приняв за девку. Тебе ведь не впервой, да, Бракен?
Эйрон низко рассмеялся, чуть приоткрыв рот. За кромкой его зубов Давос мельком увидел юркий, влажный язык, и старая древесина треснула под пальцами.
— И правда, опасный зверь, — он улыбнулся шире, беззаботно покачивая мечом. — Как накинется, мне и не спастись, да?
Давос сощурился и оглядел Эйрона с ног до головы, изо всех сил стараясь не краснеть. Получалось плохо: лицо заполыхало, стоило только взгляду опуститься на плоский живот Эйрона и подняться выше, до неподобающе миловидного для рыцаря и мужчины лица.
Брови вразлёт, влажные, розовеющие губы, пряди, липнущие к нежной, не знакомой с бритвой коже — издевательство! Каким богам взбрело в голову сотворить Эйрона именно таким?!
— Не спастись, — пообещал Давос, насилу заставив себя смотреть ему прямо в глаза. — Повалит тебя на землю, не успеешь ты и мечом махнуть, сир Бракен.
— Звучит просто ужасно, — согласился с ним Эйрон, размашисто кивнув, и отпустил рукоять меча, позволив ему упасть вниз с тихим дребезжанием.
А затем, к недоумению и жаркому стыду Давоса, он опустился и сам разлёгся на земле, вольготно раскинув руки и согнув ноги в коленях.
— А дальше-то что, Блэквуд? — спросил он, глядя на него из-под полуопущенных ресниц. — Представим, что опасный лесной зверь уже разложил меня по земле, и я, беспомощный и сломленный, не могу ему сопротивляться. Что же он со мной сделает дальше?
Ответ так и вертелся у Давоса на языке, но воздух загустел и забил ему глотку, лишая слов. Эйрон, будто не видя его мучений, а скорее, даже наслаждаясь ими, только улыбнулся и свёл ноги в коленях, точно стыдливая девица. Но Давос знал, знал, что из девичьего в Эйрона были только лицо и воистину безграничное коварство.
— Ну? — настойчиво вопросил он, страдальчески ломая брови, и прикрыл голую грудь руками, будто Давос не видел его крепких мышц, перекатывающихся под кожей. — Не тяни, Блэквуд, рассказывай. Что со мной сделает этот безжалостный зверь, когда я весь в его власти?
Ноги Эйрона медленно раздвинулись, словно он делал это не сам, а кто-то другой силком расставлял их в стороны. Его скулы запламенели от румянца, губы пересохли от частого дыхания, руки беспомощно вздрогнули на впалом животе, волосы его выпали из узла и разметались по песку. И смотрел Эйрон так, будто и вправду сдался, уязвимый и побеждённый.
В паху у Давоса горело — чудо, что штаны не дымились.
— И сам знаешь, — кое-как выдавил он, не зная, куда смотреть — на призывно расставленные ноги или жалобно приоткрытый рот. — Над… надру… он тебя… надру… гается…
— Кошмар, — вздохнул Эйрон и опустил трепещущие веки. — Какой тяжкий позор ляжет на моё имя, какое нелёгкое испытание мне предстоит пережить в лапах этого зверя…
Он шептал всё тише, расставил руки, опуская их над головой, словно этот зверь уже схватил его за запястья и прижал к земле, не позволяя прикрыть наготы. Эйрон, закрывший глаза и расставивший ноги, казался столь уязвимым в этот миг, что Давосу было тяжело дышать и ещё тяжелее — просто стоять и смотреть.
И потому он отшатнулся назад.
— Идиот, — пробормотал он себе под нос и потёр горящие щёки. — Ты болван, Бракен! — закричал Давос и развернулся, бросившись бежать сквозь ежевичные заросли. — Полоумный! Отдать тебя надо, олуха, бродячим циркачам, людям на потеху!
Полоумный, как есть!
Ветви хлестали Давоса по лицу, цеплялись за плащ и тянули назад, словно молили одуматься и вернуться. Но вслед ему, подгоняя хуже лесного пожара, неслось эхо заливистого смеха и долгого, протяжного вопля.
— Трус! Ты последний трус, Давос Блэквуд! — отчаянно кричал ему оставленный позади, распалённый и брошенный, Эйрон Бракен.
И в кои-то веки Давос был с ним согласен.