Work Text:
— Мы не будем торопиться, — говорит Томас. Его голос глубокий и обволакивающий, забирается внутрь каждого атома в спёртом воздухе, задевает тонкие материи — Эдвин дышит загнанно, чувствуя, как громко стучит его венка под изгибом челюсти. Томас обещает, Томас интригует и держит его ладонь в своей, пока Эдвин отчаянно пытается поймать равновесие на грани между безумием и последним шансом на спасение, на мнимое искупление. Он ещё не успел откупиться от навязанной ошибки жертвоприношения всем несметным списком добрых дел, но уже нарывается на новые приключения, на что-то существенное, весомое, на что-то, что уже нельзя будет просто стереть с пыльных страничек личного дела.
Это не страх, это интрига — Эдвин это знает. У него было достаточно времени, чтобы понять, где начинаются его эмоции и заканчиваются принципы, навязанные благочестивым и до зубного скрипа порядочным обществом. У Эдвина есть только его эмоции, есть удивление, восторг и неуместный научный интерес — ведь прикосновения Томаса, так непохожие на прикосновения живых людей, так непохожие на прикосновения Чарльза или других призраков, Эдвин способен ощутить в полной мере.
Призрачное тело снова, как карандашный рисунок, покрывающийся цветом, обрастает ощущениями — настолько же реальными, насколько реальным ощущается собственный поплывший разум. Эдвин не чувствует холода, но чувствует жар — кошачья поступь температурной горячки, незаметно подкравшаяся откуда-то сзади; Эдвин чувствует тело рядом со своим — живое, но способное касаться так, что Эдвин вмиг забывает, как дышать — хотя кислород ему вовсе и не нужен.
Томас обещает, что они не будут торопиться, он обещает дать Эдвину время ко всему привыкнуть — он честный и справедливый король, Эдвин знает, что может доверять ему, не смотря на его частые сомнительные выходки — но к такому, кажется, привыкнуть просто невозможно. Руки Томаса — мягкие, тёплые, ловкие — касаются уверенно, со знанием дела. Эдвину становится стыдно от собственной открытости, от того как легко Томас его читает — глаза с вертикальным зрачком внимательно следят за каждой эмоцией, губы приоткрыты в ухмылке — он готов в любой момент сказать Эдвину именно то, что ему нужно.
У Эдвина не хватает сил ответить. Он может лишь держаться из последних сил, обжигаясь чужим дыханием. Томас расстёгивает его рубашку, будто снимает с него вторую кожу — первым на пол летит пиджак, за ним — чопорный галстук. Старые пуговицы легко поддаются чужим пальцам; шёпот, похожий на мягкий бархат, напоминает ему дышать и говорить, если что-то пойдёт не так — но всё идёт даже лучше, чем Эдвин когда-либо мог представить. Дальше — тёплое прикосновение шершавых губ обжигает ключицы, мягкие волосы Томаса щекочут изгиб челюсти.
Вдох даётся тяжёло, ещё сложнее — выдохнуть. Он так давно не чувствовал прикосновений, уже успел смириться с тем, что они для него — непозволительная роскошь; это ведь не дружеские объятия, не бестелесное ощущение человеческой кожи под затянутой в перчатку ладонью, это реально — рубашка остаётся в стороне, теперь лишь контакт кожи с кожей, лишь ощущение мурашек на обнажённой спине. Эдвин не уверен в сверхъестественной природе Томаса, как и в том, на что он способен в своих разных формах — но в моменте он чувствует, как когти едва царапают мраморно-холодную кожу пониже ребёр, и этого хватает, чтобы сделать новый вдох. Не следует жжения, ощущения, будто под кожей кипит яд, лишь трепетное пощипывание — но и оно быстро пропадает, растворяется дымкой в ощущении, когда вертикальный зрачок мелькает совсем рядом, и волна тепла накрывает его вместе с поцелуем.
Эдвин уверен, что их правила всё ещё работают, просто Томас не тратит время, чтобы напоминать о них — больше незачем, потому что мыслей в голове Эдвина не остаётся вовсе — даже тот спутанный бред и тот, кажется, покинул его с последним выдохом.
Под спиной чувствуется прохлада атласной простыни, Эдвин прикрывает глаза — по чёрному полотну бежит цветная рябь и взрывается ярким фейерверком, когда руки Томаса расстёгивают ремень на твидовых брюках и Эдвин прогибается, позволяя ему снять ненужную одежду. Догоняющие мысли о неправильности всего происходящего — спотыкаются и сходят с олимпийской дистанции; шершавые, горячие губы Томаса оставляют влажные поцелуи под острой линией челюсти — и, господи, Эдвин готов поставить свою душу на кон, он чувствует их физически.
Чувствует горячую ладонь между разведённых ног, каждый жгущийся поцелуй, все небольшие царапинки, оставленные Кэткингом будто на память. Эдвин чувствует, как густо краснеют его щёки — раньше он никогда не.
Не делал ничего подобного, не задумывался, не слушал сплетен одноклассников, оставшихся лишь чьим-то воспоминанием, не листал неприличных журналов. У него хорошее воспитание, он никогда не — позволял себе быть свободным, следовать за своим желанием, пробовать новое и перестать бояться самого себя. Эдвин никогда не позволял себе быть по-настоящему живым.
Сбивчивый, хриплый, но по-прежнему мягкий шёпот Томаса напоминает — они не торопятся. То ли потому что Томасу нравиться играть с ним, будто с мышью, то ли ему хочется дать Эдвину возможность почувствовать и отпечатать в памяти каждую секунду происходящего. Эдвин закрывает лицо ладонями. Кожа покрывается мурашками, когда Кэткинг слегка царапает внутреннюю поверхность бедра.
— Эй, так не пойдёт, — мурлычет он, мягко отводя в сторону одну из эдвиновых ладоней. — Я хочу тебя видеть. И ты можешь смотреть, ты ведь знаешь?
Эдвин знает. Эдвин наивно надеется, что если не смотреть, то будет проще — ни черта подобного. Так только хуже — острее, яснее, ощутимее — Эдвин хочет выдохнуть скопившийся в лёгких воздух, но вместе с ним вырывается сдавленный стон. Томас не торопится, но ведёт ладонью по возбуждённому члену решительно и уверенно. Наблюдает за ним пристально, с затаившимся восторгом в глазах и довольной улыбкой человека, получившего то, чего он так долго хотел — Эдвину, оказывается, нравится, когда на него так смотрят. Нравится внимание и чужой восторг, будто он вовсе не Эдвин Пэйн, призрак погибшего в 1916 старшеклассника, а кто-то существеннее, весомее, значительнее.
Эдвину нравится, когда Кэткинг нависает сверху и продолжает двигать ладонью там, внизу. Эдвину нравится хвататься пальцами за крепкие плечи и оставлять царапины на чужих лопатках — в отместку за те, что Томас оставил ему. Эдвину нравится слушать похвалу от него — до горящих щёк нравится, до жгучего стыда, раскалённой проволокой стягивающего все внутренние органы. Эдвину нравится чувствовать себя живым человеком — неидеальным, не совсем правильным, не отказывающим себе в доступном удовольствии.
Он отвечает на поцелуй с искренним желанием — и наконец понимает, что имел ввиду Чарльз, когда говорил, что скучает по поцелуям, о чём говорил Кэткинг, замечая, что последующие поцелуи обычно лучше первых.
Сердце стучит за грудной клеткой в неправильном, хаотичном ритме — явно тахикардия, если бы у призраков она была. Они не торопятся, но всё равно кажется, будто всё происходит слишком быстро — он так близко, так близко, так близко...
Сердце стучит в странном ритме. Сердце стучит. Стучит.
— Эдвин! Клиент пришёл, ты там в порядке? — Эдвин успевает прийти в себя за секунду до того, как в комнате появляется Чарльз — с сияющей улыбкой и невероятно счастливым видом. Ещё секунда Эдвину требуется, чтобы осознать — где он, что он и кто он.
Они решили временно принимать клиентов в комнате Нико — ещё пару часов назад Кристал требовалось личное пространство, но сейчас ни её, ни Нико поблизости не видать. Выкрашенные в пастельное стены, вещи Кристал, неряшливо сваленные на дно шкафа в гардеробной, стол, доска для записей, деревянная кровать, окно. Эдвин успевает заметить лишь взмах пушистого кончика хвоста — кот или кошка, спрыгнув на ветку растущего перед домом дерева, быстро скрывается из виду.
Вот чёрт.
— Эй, приятель, ты в порядке? — Чарльз склоняет голову на бок. Его улыбка не тускнеет, но становится чуть более обеспокоенной — будто это вообще возможно.
— Да, — кивает Эдвин, поправляя рукава своего пиджака. — Да, всё хорошо. Просто задумался. Я спущусь через минуту.
Может, Чарльза подобное оправдание и не устраивает — но он, кивнув, снова пропадает в коридоре. Эдвин опускается на край кровати и делает несколько глубоких вдохов, поглаживая заколдованный браслет на запястье.
Ему срочно нужно решить эту проблему с котами — утром их было около пятидесяти, кажется.