Work Text:
Молли тихонько вела Эмили за руку. Плакать в академии можно было где угодно, особенно в такое позднее время, но туалет был незаменимой классикой. Они зашли в небольшое помещение. Молли нарвала туалетной бумаги и протянула подруге.
— Он просто уёбок, не бери в голову, — раздражение рвалось наружу, но она сдерживала его всеми силами, потому что Эмили не могла отличить, когда злятся на нее, а когда на кого-то другого.
— Он преподаватель, — всхлипнула та. — Он знает, о чем говорит. Я и сама вижу, что у меня далеко не лучшие работы.
— Он всем такое говорит, — вздохнула Молли. Они обсуждали это уже ни один раз, но слова отлетали от её подруги как мячики от стенки, не способные переубедить.
Эмили слегка отвернулась. Каждый раз было удивительно видеть ее в таком состоянии. В академию пришла яркая, громкая, неутомимая девушка с огнем в глазах и огромными планами. Теперь же она стояла неуверенная и запуганная. Из планов разве что получить выше тройки за семестр.
В туалете было холодно, стены покрывала потрескавшаяся плитка. Молли разглядывала эти узоры. Она разрывалась между желание вытереть слезы Эмили и отвернуться, чтобы не смущать еще больше и дать время взять себя в руки. Ей так и не удалось принять это решение.
— Думаешь, это была ошибка? Рисование? — прозвучали тихие слова, словно она делилась огромной тайной. Скорее всего, так оно и было. Один большой секрет, который каждый прятал глубоко внутри.
Молли знала свой ответ. Ее никогда не прельщала мысль стать выдающейся художницей. И когда этого и не произошло? Конца света не случилось. Она поступила, потому что её брат поступил. Чтобы идти к мечте, эту мечту надо сначала найти. Идти одной ей не хотелось.
Однако Эмили мечтала все время. Это было основой ее существования. Она не была эгоистична в своих замыслах — нет, они всегда были вокруг других людей. Арт-терапия, обучение детей в какой-нибудь глуши, формирование сообщества. Но сильнее всего она любила создавать, проводила каждую минуту бодрствования в работе, ей никогда не становилось скучно, и никогда не покидали идеи. Не было другого такого человека в академии, кто бы был бы так же увлечен своим делом
— Нет, — уверенно сказала Молли. — Искусство прекрасно. Ты прекрасна. А вот Валентино — отстой.
— Но это не только Валентино, — Эмили высморкалась, ее глаза снова заблестели. Лют разлила чернила на мою работу. Аластор спросил, видела ли я хоть одну собаку в моей жизни. Мне кажется, мне просто не хватает таланта.
— Да просто они тоже уебки, — Молли взяла ее за руку, пытаясь вложить в свой голос столько убедительности, сколько могла. — Ты уникальная. Они не разделяют твое видение.
— Если у меня неправильная перспектива, то она неправильная. Если у моей собаки ноги не в тех местах, то это просто факт. Это не субъективно, Молли.
Она прикусила губу. Спорить с правдой было бесполезно, но:
— Разве мы тут не для того чтобы учиться?
— Я уже не знаю, зачем мы здесь, — Эмили всхлипнула. Ее слова, горькие и чересчур драматичные, разрывали что-то у в груди.
Свет был слишком тусклый, создавая ощущение грязи даже там, где ее не было. Молли ощутила экстренную необходимость в свежем воздухе.
Эмили закуталась в сереневое пальто, вокруг головы был повязан теплый кружевной шарфик. Среди недавно выпавшего снега она походила на ангела. Возможно, Молли слегка романтизировала, но она была готова свидетельствовать об этом суде.
— Меня не отпускает чувство, что я бегу за поездом. Иногда он делает остановки и я не то что не успеваю запрыгнуть, я задыхаюсь и падаю на рельсы. А поезд трогается дальше, пока я оттираю колени, — воздух паром выходил у Эмили изо рта, её немного трясло, хотя они не провели на улице и минуты.
— Понимаю, — она спрятала руки в карманы, скорбя о забытых перчатках. — Но этого поезда не существует. Мираж. Его невозможно догнать. Ни нам, ни Чарли, ни Энтони, ни самому Валентино.
Снег падал большими хлопьями, мягкий, мокрый. Они стояли под фонарями, пытающимися жить во времени, которое давно ушло. На другой стороне дороги медленно текла река, местами покрытая льдом. Ветер обжигал кожу.
— И я не хочу быть номером один, — Эмили смотрела ровно перед собой. — Я просто люблю рисовать. Мне не нужно остаться в истории или чего еще они от нас хотят.
Молли ей верила. В её подруге не было ни капли подобной гордости, необходимой для стремления к пьедесталу. Но и самоуважения ей не хватало. Она догадывалась, что раньше оно ей было не так уж нужно, ребенку из оберегающей, порой до удушья, семьи.
— Чем ближе я смотрю на художественный мир, тем уродливее он становится, – она пожала плечами.
— Но я хочу учиться. Мне нравится живопись, — продолжила Эмили и повернулась к ней лицом.
Ее щеки порозовели от холода, превращая в красавицу со старинной картины. Белесые волосы торчали из под шарфа, мокрые от снега. Бледные губы растянула легкая улыбка. У Молли перехватило дыхание. Ей хотелось сделать шаг навстречу, спрятать локоны, согреть щеки и губы горячим дыханием. Вместо этого она сжала завалявшийся в кармане ластик.
Они смотрели друг на друга растерянно и неловко. Фонарь мигал. Ветер успокоился и снежные хлопья падали медленно, как бывает только в сказках и очень старых фильмах.
Громкий хлопок. Визг мотора. Эмили подпрыгнула, вскрикивая, и, хватая Молли за руку, потянула на себя. Другая рука в варежке оказалась на плече, не давая упасть.
Сзади пронеслась машина.
— Ты в порядке? — лицо Эмили оказалось совсем близко. Даже в полутьме можно было разглядеть серые радужки её глаз, такие напуганные и добрые. Возникло желание прикоснуться губами к её мокрым ресницам, оставить поцелуи на щеках, где совсем недавно текли слезы.
— Ногу подвернула? — неправильно поняла Эмили её молчание. Молли мотнула головой, горло забыло как производить звуки. Казалось, что полтора года дружбы сводились к этому моменту. Она не хотела ошибиться, но еще больше боялась пожалеть.
Она осторожно подняла свою холодную ладонь и прикоснулась кончиками пальцев к замершей щеке. Две превращающиеся в ледышки девочки, мечтающие согреться. Эмили тихонько вдохнула воздух через нос. Её щеки, казалось, стали еще розовее. Молли ждала, что та отодвинется, скажет, что не чувствует того же, что это непреодолимое влечение только у нее в голове.
Эмили прижалась ближе. Так близко, что смотреть друг на друга становилось сложно, лицо подруги расплывалось. Получалось фокусироваться только на отдельных частях: на бледных веснушках, на дрожании ресниц, на слегка приоткрытых губах.
Молли погладила её по скуле подушечками пальцев, чувствуя, как даже от такого небольшого прикосновения разливается тепло. Вторую руку она положила на предплечье, и мягкие ворсинки пальто приятно защекотали кожу. Она наклонилась, целясь превратить расстояние между ними в негативное.
Сначала она поцеловала уголок губ, замечая, как сбилось дыхание, но не понимая чье. Затем её губы скользнули, соединяясь с чужими. На мгновение, она испугалась. Что дальше? Что если Эмили будет неприятно?
Мокрое тепло затянуло её, превращаясь во что-то обжигающие. Снаружи их атаковал холод. Её руки немели, но ничто не заботило, кроме жара между ними. Мысли сгустились в тянущуюся субстанцию.
Эмили отстранилась. На лице сияла глупая улыбка. Молли хихикнула, отвечая точно тем же.
— Ты так руки отморозишь, — ласково прошептала подруга и, заключив обе ладони в «лодочку» из своих, поднесла ко рту, обдавая горячим дыханием. Молли не видела ничего более слащавого, и это так подходило Эмили, что хотелось поцеловать ее снова. Теперь, когда она знала какого это, она не представляла, как сможет отучить себя от этой привычки. — Пойдем обратно?
Молли не хотела идти обратно. Она хотела стоять у кирпичной кладки, разглядывая каждый сантиметр, каждую складочку на лице, даже несколько маленьких прыщиков — все, что только сможет найти. Продолжить момент, не дать ему ускользнуть так быстро.
Но ветер снова дул ей в спину, мерзли уже даже пальцы на ногах. Эмили пыталась проморгаться от несущихся в глаза снежинок.
Обратно они шли держась за руки, их смех разносился по пустым коридорам. Но чем ближе они подходили к мастерской, тем больше Эмили убавляла шаг, пока не замерла прямо перед дверью, словно ручка той была не простым куском металла, а ядовитым растением.
Молли приободряюще сжала её пальцы, пока Эмили медленно открывала дверь. Понадобилось несколько секунд оценить обстановку, после чего её плечи расслабились. В кабинете сидели только Вэгги и Чарли.
— Эмили, все в порядке, — Вэгги повернулась к ним. — У тебя крутые работы. Он просто долбаёб.
Чарли поджала губы, ей не нравилось, когда о преподавателях говорили такими словами, но даже она сдержанно кивнула. Эмили пробормотала слова благодарности и задумчиво встала перед разложенными рисунками. Молли догадывалась, что происходило у нее в голове. Она снова взяла ее за руку, переплетая пальцы. Эмили сжала их в ответ. Рисунки перед ними походили на разноцветный пазл абстрактной картины. Эмили не любила повторяться. Отчасти, в этом и заключалась проблема. Не все эксперименты заканчивались удачей. Но её работы всегды были наполнены чувством, нельзя было пропустить любовь автора к своему ремеслу. Молли не понимала, куда смотрели преподаватели.
Тяжесть легла ей на грудь. Она до сих пор ничего не сказала. Представлять Эмили одну в этом месте, с этими людьми — разрывало сердце. Видеть ее каждый день было подарком. Приходить на одни и те же пары, перешептываться на лекциях. В этом была обыденность, успокаивающая душу.
Но одновременно с нежностью рутины, ее преследовала неудовлетворенность собственной жизнью. Она не могла выдержать еще два с половиной года и в итоге заниматься тем, чем никогда не хотела.
Она набрала побольше воздуха, решаясь заговорить, но в последний момент вышли совсем не те слова:
— Я собираю подписи для петиции, чтобы Валентино уволили.
Эмили широко открыла глаза.
— Ты уверена, что это хорошая идея?
— Три человека уже подписало, — она повернулась к другим двум девушкам. — Вы подпишите?
Вэгги без раздумий согласилась, и Молли вынула для нее распечатанный на бумаге текст. Подписи Черри, Пэна и её самой.
Чарли же посмотрела на лист с подозрением.
— Не знаю, он все-таки преподаватель, — произнесла она с осторожностью, чем сразу же выбесила Молли. — Определенно неприятный человек, но у него можно многому научиться.
— Ты дочь ректора, чего ты боишься? — подчеркнула Молли.
— Вот именно. Если я подпишу, отец его точно уволит. Я не могу вот так решать судьбу человека. Это несправедливо, — теперь уже её голос был твердым.
Эмили понимающе согласилась. Молли же сжала кулаки, пытаясь не переборщить:
— На какой планете ты живешь? Он психопат. Это только при тебе он ведет себя «нормально».
— Мой папа любит говорить, что творческие люди… — договорить у нее не получилось, Молли преувеличенно вдохнула, поворачивая голову к Вэгги.
— А ты что скажешь?
Девушка обхватила себя руками, ее взгляд забегал по людям в комнате, задерживаясь на Чарли. Она всегда была на её стороне, всегда защищала. Милое качество, но иногда было не ясно, есть ли у нее хоть какое-то собственное мнение.
— У меня были учителя и похуже, — выговорила она. — Валентино хотя бы реально нас чему-то учит. В школе была преподавательница. Все время на нас орала, даже больше, у нее никогда не было «хороших дней». Жаловалась родителям и другим преподам. Но ничему не могла научить. Она в итоге сама от нас ушла, сказала, мы худшая группа за все годы.
Чарли сочувственно положила руку ей на плечо, поглаживая. Что-то подсказывало Молли, что если Вэгги попросит, та подпишет без возражений. Эта мысль тоже злила.
— Меня трудно задеть, а другим детям было сложно, не все выдержали, — продолжила Вэгги, кладя свою ладонь поверх Чарли. — Валентино, может, и великий художник, но если кто-то из нас заработает психоз, я не удивлюсь. Мне кажется, это того не стоит.
Ничего не стоило слез Эмили. Ей был нужен понимающий, требовательный, но добрый учитель, который помог бы раскрыть весь потенциал. И другие студенты расцвели бы при таком подходе. Если Молли сделает это для нее, то сможет уйти со спокойным сердцем.
— Ну же, Чарли, неужели ты не понимаешь? Он всех сломает, — она вложила в слова всю ту мольбу, что вырывалась из нее. — У него серьезные проблемы с головой, он карандаш мне в спину кинул.
Тут глаза Чарли наполнились ужасом. Одним движением она подлетела к ней и крепко обняла.
Если бы не ситуация, Молли могла бы даже рассмеяться. По правде говоря, её это ни капли не заботило. Разозлило, да, но уже к концу дня она перестала об этом думать. По сравнению с тем, что отец вытворял дома, это была детская шалость.
Когда она думала, что карандаш мог прилететь и в Эмили, смех куда-то пропадал.
— Конечно, я подпишу, — пробормотала Чарли ей в плечо. — Ему не место в академии.
— Это все хорошо, но нам надо подготовить кабинет, — вмешалась Вэгги.
Мастерская находилась не в лучшем виде: забытые эскизы, размотанный крафт, рассыпавшиеся карандаши и общее чувство отчаяния. Девушки переглянулись, думая об одном и том же.
— Я им напишу, — Вэгги устало подняла свой телефон. Не прошло и пары минут, как она громко вздохнула. — Класс, Черри увела почти бессознательного Пэна в общежитие и не хочет оставлять его без присмотра. Хаск говорит, что Энтони вырубился на полу. Я почему-то даже не сомневалась, что он найдет способ увильнуть от работы.
Недолгое время спустя, Хаск ввалился в кабинет. От него сильно несло алкоголем, что не удивляло. Удивляло, как он сохранял членораздельную речь.
Они принялись за уборку. Чарли включила на фон веселую музыку. Эмили улыбалась, стоило их с Молли взглядам встретиться.
— Я развешу работы брата, а вы помогите оставшимся двум, — она подошла к шкафу. — И Хаску. Тебе лучше не залезать на стулья.
— Я в порядке, — возразил он, но протянул Чарли свой холст.
Свет в фойе уже не горел, даже охранник исчез со своего поста и из комнаты с ключами подозрительно разносились звуки футбола. Эмили натягивала на себя ботинки, её движения были заторможенные и неточные. Правый и левый оказались перепутаны.
Молли зажевала губу, откусывая потрескавшиеся кусочки. Ей все еще нужно было рассказать. Мысль подождать до завтра заманчиво маячила в голове, но после их поцелуя, каждая минута промедления походила на предательство.
— Я перевожусь в другой университет, — выпалила она, срывая этот пластырь и надеясь не пустить кровь.
Эмили замерла, подняла глаза, моргнула, между бровей залегла морщинка: либо она пыталась осмыслить, либо вовсе не поняла, что ей сказали. Молли тупо пялилась в ответ, боясь что-то добавить.
— Куда?
— На режиссерский, с потерей курса и кучей академических разниц.
На них легла тишина. Было не ясно, какого качества. Желание что-то сделать, сказать, заполнить пространство между ними, распространялось от ступней до кончиков волос. Она ясно представляла, как Эмили расплачется, спросит, почему она хочет ее бросить. Спросит, зачем ее поцеловала, если все это время планировала оставить. У Молли не было ответов, потому что это были глупые, несправедливые вопросы.
— Мы все еще будем видеться, — добавила она, крепче сжимая только что повязанный шарф.
— Почему ты ничего не говорила мне раньше? Мы много раз обсуждали, чем бы ты хотела заниматься, — обида вибрировала в голосе девушки. Молли почувствовала, как узел в животе затянулся.
— Боялась, — призналась она, не видя смысла врать.
Брови Эмили высоко поднялись, она наспех вылезла их оставшегося неподходящего ботинка, и в одних носках — красных, с рождественскими ангелами, подаренными Молли год назад — подошла к ней. Она не успела даже вдохнуть, как тонкие руки крепко ее обхватили.
— Что? — неверяще спросила Эмили, уткнувшись в её плечо. — Это же замечательно. Я так рада, что ты наконец-то разобралась.
Тяжесть оставила её грудь. Слезы подступили к глазам: от облегчения и от стыда, что она сомневалась в своей подруге.
— Пол холодный, — рассмеялась Эмили, отпуская её.
Молли не хотела с ней расставаться.
— Не иди в общежитие, — повиновалась импульсу она. — Ты замерзнешь. Поехали ко мне.
Эмили покраснела.
— Не для этого, — поспешила поправиться Молли, чувствуя, как и её щеки начинают гореть. — Просто чтобы ты не замерзла. Тебе же долго идти.
Девушка кивнула, все еще смущенная, и вернулась к своим ботинкам. Молли наблюдала за ней, радуясь, что ничего не испортила.
За окном все еще продолжалась метель, но она уже не боялась холода.