Work Text:
Взбираться по скалам, когда внутри свило гнездо отчаянье — неблагодарное дело. Сарасвати кормила этого гуся собственной надеждой, такой же отчаянной, как и попытка отыскать спасение.
В предгорье Аудха, в полудне перехода от Сакьи, брошенная и разрушающаяся деревня отмечала, где начинается тропа для отчаянных и безумных; выложенная в незапамятные времена лунными камнями, узкая и едва заметная, она вела в глубины Уттары, куда до сих пор не осмеливался ходить ни один человек и где, по легендам, боги спрятали от людей Айодхью, город чудес. В священных книгах упоминались люди и маги, сумевшие добраться до неё — и, что Сарасвати считала куда более важным, вернуться обратно. Нескольких таких героев она, к своему удивлению, знала как исторических лиц, двоим приходилась дальним потомком. Можно было списать на любовь давать имена в честь прославленных предков — её саму назвали в честь давно исчезнувшей реки и не менее давно ушедшей богини — и не задумываться, однако Сарасвати решила, что эти записи всё же правдивы.
Иначе бы никто не говорил, что Айодхья — последнее пристанище чуда.
Последняя надежда.
Гуся, живого гуся, Сарасвати прикормила в брошенной деревне. Дома там почти целиком сгорели, но природа не поглотила их, не отвоевала себе обратно эти земли. Ночевать проще было на дереве, но Сарасвати боялась, что ночью луну закроют тучи и она не отыщет тропу.
— Хонк-хонк.
— Млеччха, — вздохнула Сарасвати.
Гусь не возражал. Ему нравилась Сарасвати, он соглашался есть с руки, терпеливо сидел в корзине, которая становилась всё легче, потому что еда иссякала, и он притаскивал откуда-то мелкие камушки и поломанные фигурки. Как он выживал в деревне, Сарасвати догадывалась. В конце концов, птице проще отыскать еду, чем двуногим недоразумениям.
— Думаешь, пора отдохнуть?
— Хонк!
— Ладно, ладно, я выпущу тебя.
Гусь внутри, порождение ашу-дэ, пока прятал голову под крылом и дремал. К ночи он бы пробудился и принялся клевать Сарасвати дальше, не давая спать. Он бы насылал мысли: как сейчас дома, держатся ли защитные круги, живы ли братья, не убит ли старик бхусура — и вытравливал бы ими надежду по капле, жадно глотал и продолжал бы мучить. Утром она проснулась бы совершенно разбитой, перевязала вновь руки и продолжила бы идти куда-то.
Куда-то в Уттару.
Гусь, живой гусь, которого она звала Млеччха, чужак, устроился на тропе с таким видом, будто это река, а он просто плывёт по своим делам. В камнях и пыли. Гордый белый гусь с чёрными махами.
Сарасвати сняла тряпки с ладоней. Вроде бы порезы начали затягиваться… Но воды почти не осталось, чистой ткани тоже, так что она просто перетянула всё заново. Может, к вечеру она отыщет ручей. Может, даже горную речку. А может, колодец.
Или чудо.
— Идём, — поднялась она на ноги и наклонилась к корзине. — Идём, Млеччха.
Гусь посмотрел на неё одним глазом, потом другим.
— Хорошо, ты тоже идёшь.
Гусь немедленно поднялся и неспешно заковылял за Сарасвати.
В священных книгах говорилось ещё, что Айодхью охраняют безымянные стражи. Что это за стражи, нигде не упоминалось, даже старик бхусура не знал. Однако в одной из историй говорилось, что со стражами можно договориться. Они любили живое тепло, живую плоть и живую кровь, так что герой сказаний откупился то ли конём, то ли ребёнком: варианты разнились. В селении, где жила Сарасвати, считалось, что герой пожертвовал конём, в городке, куда все девочки ходили учиться, верили, что ценой вопроса был ребёнок. Может быть, в других местах считали по-своему.
Гусь, который был Млеччхой, загоготал, привлекая внимание.
Сарасвати остановилась. Млеччха прошествовал мимо, разложил и сложил крылья, повернулся к тёмной трещине и гордо произнёс:
— Хонк.
Видя, что его не понимают, он схватил Сарасвати за край одежд и потянул за собой. Она пошла следом, потому что уже слишком устала слушать того гуся, что рос внутри на её надеждах и отчаянье.
Тени вокруг напоминали кошек. Они не приближались, но двигались вокруг с воистину кошачьей грацией. Млеччха изредка трубил, и тогда тени почтительно отходили подальше. Но, как и обычные кошки, они тянулись обратно, как будто их влекло любопытство.
Тропка была узкой. Камни жалили не хуже пчёл, но Сарасвати шла и шла.
У неё было только отчаяние — в её дом пришла неизбывная беда.
У неё оставалась искра надежды — на чудо.
— Та, что капля в поглощённой временем реке, — зашептало вокруг, — та, что отблеск ушедшей в прах хозяйки, та, что доверила себя рукам Безликого и Безымянного, остановись и выслушай нас, стражей Уттары.
Сарасвати остановилась. Рядом с ней стоял гусь, которого она звала Млеччха, но у которого были куда более ясные глаза, чем у любого из рода людей.
На выступы вышли тени, которые не были больше тенями.
Они были кошками.
Безликими кошками Уттары, которым поклонялись отсюда и до самой Сатхары. Которым противостояли гуси, когда кошки переставали уважать чужие жизни и начинали вести себя хуже ашу-дэ.
— Та, что отблеск высокочтимой хозяйки, — зашелестела ближайшая безликая кошка Уттары, и Сарасвати не знала, откуда та говорит, — ищет чудес. Та, что дыхание испитой жизнью реки, ответит маленьким хранителям Уттары?
— Безликие вольны спрашивать что хотят и когда хотят, — сказала Сарасвати.
— Мр-р-мя, славный ответ от той, что всего лишь тень, облечённая в краску. Назови нужду, что гонит ту, что меньше искры от славы вечночтимой госпожи, в Айодхью, город, где умерло солнце. Назови — и верные стражи древних камней пропустят тебя, но только лишь раз. Назови, чтобы тени былого назначили цену обратной дороги.
Сарасвати смотрела на пыль и гуся. Ткань жгла руки, хотелось бросить под ноги огонь и заняться им, как делали до сих пор гонимые вдовы, чья вина была одна — не ушла вслед за мужем. Однако безликие кошки Уттары не страшились ничего, были обходительны и вежливы… до самого последнего момента.
И Сарасвати негромким голосом начала спокойно говорить о страшных вещах. О неназываемых чудовищах, которые выходили под покровом ночи и выманивали из домов людей, чтобы сожрать или обезобразить; о попытках сражаться с ними огнём и колдовством, о пришедших с нежданным туманом болезнях и безумии, о ползучем пожаре, после которого не оставалось ничего, только мёртвые; о попытках принести жертву — и как её братья снимали её с костра, прорубаясь сквозь обезумевших от отчаяния людей, как гибли в стычках между — между людьми, которые жили когда-то рядом, праздновали одни праздники деревнями и оплакивали вместе своих мёртвых, совершали одинаковые обряды и делили меж собой то, что представляло собой живые корни Синдху. Сарасвати говорила, медленно поднимая взгляд от пыли, камней и тропы, и безликие кошки вслушивались в её слова, шевелили усами-тенями и дёргали нервно кончиками хвостов.
— Довольно, — сказала одна из кошек. Она поднялась на лапы и оказалась выше остальных. — Довольно, говорим мы, тихие стражи усопшего города. Возьми любых из нас, собери стаю и отнеси в дом. Возьми того, кто чужак, облачённые в перо, и он напомнит нам, когда уходить. Без нужды той, что отзвук голоса угасшей владычицы, переступать границы Айодхьи. Мы, безликие кошки Уттары, вступимся за живых перед мёртвыми.
Сарасвати опустилась на колени, склонилась перед безликими кошками Уттары и открыла свою корзину, где почти не осталось припасов, чтобы вернуться домой.
Гусь, которого она звала Млеччха, гордо окидывал взглядом всё вокруг.
Говорили, что когда-то на месте Видиши были отравленные леса, в которых жили люди. Однажды они забыли, что жизнь стоит жизни, и лес обернулся против них. Тогда девушка из деревни отправилась в Уттару. Когда она вернулась оттуда, в её корзине были безликие кошки Уттары, которые напомнили лесу, что плата, которую он хочет, чрезмерна. Безликие кошки Уттары очистили лес и истребили чудовищ. Вместе с людьми они не остались, но в оплату потребовали лицо и имя девушки, которая их принесла. Многие возмутились, считая это несправедливым, но девушка отдала им своё лицо, а имя попросила забрать после её смерти. Безликие кошки Уттары согласились и оставили и деревню, и девушку. После её смерти имя её исчезло, но могилу её охранял священный гусь, потому до сих пор люди помнят и чтут её, безымянную героиню.
