Archive of Our Own

Линда Лотиэль

ДИТЯ ВОДЫ

Пролог

Пойдем со мной, читатель. А ещё лучше — полетим. Вот ястреб, который готовится воспарить в небо. Он-то и подкинет нас до Кардроны. К восходу как раз поспеем.

Сначала, пока птица усердно машет крыльями, набирая высоту, немного непривычно. Но вот он — первый момент парения. И снова в ход идут крылья, и снова заход на новый круг. Выше, ещё выше!

А погода-то какая для полёта! С утра, конечно, прохладно, особенно когда ветер свистит меж крыльев, но после недели жары — это отрада. Да какая там неделя — уже дней десять над южной Шотландией стоит жара. Август разошелся вовсю: ковры чабреца на холмах сводят с ума медоносных пчел, яблоки в садах наливаются соком, а воды в озерах и реках прогрелись так, что купаться отправились даже самые отпетые мерзляки. Вот и сейчас — гляди-ка — двое плещутся в озере, над которым летит наш ястреб. И не лень им было вставать в такую рань? Жаль, что мы уже высоко — не разглядеть, кто таковы. Ещё несколько взмахов, новый круг — и нет под нами никакого озера.

Ястреб набирает высоту и летит прямо на север. Рассветное зарево окрашивает небо справа. Под нами проносятся леса, холмы и пустоши; земля то собирается в складки, то растекается привольными долинами. Лугов-то сколько — даже сюда добирается запах разнотравья. Наверняка, обитатели Кардроны все эти жаркие дни не ленились и заготавливали сено. И сегодня нечего им залёживаться. Рассвет — лучшее время для сенокоса.

А вот и она, славная деревня Кардрона! Вот изгиб быстрого Твида, вот крутой гребень, что отделяет основное поселение от криоха магов-овцеводов, вот луга в утренней росе. Острый глаз ястреба уже что-то заприметил в траве — птица резко идёт на снижение. Эх, держись изо всех сил, читатель!

Только глаза не закрывай — в последний момент мы спрыгнем. Не знаю, как ты, но я не горю желанием наблюдать, как ястреб будет расправляться со своей добычей. Подбросил — и спасибо, а уж завтракает пусть в одиночестве. Вот куст чертополоха, на котором уже вызрели семена в белом пуху. Цепляйся за него!

Тем временем из-за горизонта выглядывает солнце. Видишь, как отражается в каждой капле росы?

— Как сотни крошечных граалей, Эйриан. Посмотри! — слышится юный голос.

Кто это тут? Загорелый юноша с русыми волосами, одетый в белую рубаху и тартан, завороженно смотрит на капли росы. Безбородый и хрупкий, он кажется ещё ребенком, но взгляд у него — взрослый и серьёзный, несмотря на то, что он очарован утренней росой. Рядом с ним светловолосая девушка, такая же юная и хрупкая, в зелёном платье из льна, словно только что выскочила из старинной песни про фейри. Она переводит взгляд с чертополоха на юношу. Если бы ты мог увидеть его глазами этой девушки, читатель, ты бы ощутил сейчас, как радость наполняет твою душу летним теплом. Но где нам с тобой до этих двух! Они — юные супруги и хранители Грааля, Эйриан и Элиезер Макгаффины. А мы с тобой — просто повисим тут чертополохе и понаблюдаем.

— Ты же маг воздуха, Эли, — отвечает Эйриан, хитро прищуриваясь. — Твои граали — на небесах.

— Как скажешь, жена моя, — говорит он, усиливая шотландский акцент на словах «жена моя», и Эйриан смеётся.

И вот уже в руках Эли две палочки — ловко он их вытащил, правда? И где они их хранят? Юноша направляет палочки на наш куст чертополоха — держись, читатель, кажется, мы сейчас снова куда-то полетим. Насыщенный магией воздух окутывает нас мерцающим облаком, и капли росы оказываются на пушистых семенах. Лёгкий порыв ветра — и целая армия белого пуха взмывает вверх. Хватайся за стебель!

И вот мы кружим вокруг головы Эйриан и смотрим, как одна за другой в её светлых локонах оседают пушинки с каплями и собираются в венец. Но нашу пушинку относит выше ещё один порыв ветра, вызванный не магией. Мы летим прочь от пары, которая уже перешла от чар к поцелуям и упала на траву. Вот и хорошо, что ветер унёс нас подальше — незачем мешать влюблённым во время их медового лета.

Солнце быстро поднимается над горизонтом, и мы летим в его лучах в сторону деревни. Ветер ослабевает, и пушинка медленно снижается, пока не прикасается к… Что это? Кажется, чья-то широкая спина. Шершавая ткань рубахи, запах пота, мышцы, что ходят ходуном — этот мужчина явно занят делом. Запах трав так силен, что проникает не только в ноздри, но и в тайники души — ежели таковые найдутся. Занятый сбором сена мужчина, к чьей рубахе прицепилась наша пушинка, — весь как на ладони.

Кажется, это вечно занятый овцевод и отец семейства, для которого трава — это просто трава. Она нужна для заготовки сена, чтобы прокормить овец от Самайна до Белтайна. Её можно скосить быстро при помощи чар — пока хватает витальности, а там уж и коса сойдёт. С магией или без — а травы сами себя не соберут и не просушат. Впрочем, при такой жаре с просушкой он справится припеваючи. Может, он уже что-то припевает, Кеннет Макгаффин, внук Томаса Лермонта? Что-то не слышно. Видно, вся наследственная поэтичность ушла в его старшенького, Элиезера.

— Кеннет, зайди позавтракать хоть. Овсянка уже на столе, — произносит серебристая утка, возникшая перед косцом.

Кеннет останавливается, расправляет плечи. Держись крепче, читатель, — ему не терпится повидаться с овсянкой, и тратить время на ходьбу он не станет. Все вокруг замирает на долю секунды, солнце лукаво подмигивает, и мир сжимается до размеров хижины. От магического толчка пушинку срывает со спины Кеннета и относит под потолок, где она повисает на паутине. Что ж, вот тут мы и повисим с тобой, читатель, до поры до времени. Надеюсь, тебя порадует вид людей, с удовольствием уплетающих овсянку.

Хозяйка дома суетится. То бежит в кладовую, то вспоминает о чём-то и разворачивается на полпути, то снова куда-то несётся. Она едва удостаивает мужа взглядом — да и что смотреть на него? Муж как муж. С большими жилистыми руками, вечно нахмуренным лбом и вон ещё и сеном в бороде. Впрочем, сено там не задержится — лето пролетит, и не заметишь. С едва заметным вздохом Сарра Макгаффин прячет выбившуюся чёрную прядь под потрёпанную косынку и обращается к дочке.

— Ида, да где же Саймон? Неужто спит ещё?

— Я его уже дважды поднимала, мама, — быстро отвечает девочка с русыми косичками. — Доброе утро, папа.

— И тебе доброе утро, Ида, — отвечает Кеннет. — И скажи ему, чтобы и дальше бока пролеживал. Нам больше овсянки достанется.

            Произнеся это, он бросает быстрый взгляд на жену — на её брови. Не сползутся ли к переносице в знак неодобрения? Но брови Сарры уже не здесь — как и она сама. Из кладовой слышится шум, словно там что-то ищут, а заодно переставляют, протирают и порой пробуют на вкус. Вздох Кеннета тоже почти не заметен — сам он точно не заметил, что вздохнул. Лишь наша паутинка слегка качнулась — или это из-за возни в кладовой? Домик-то хлипкий.

Сарра возвращается. У неё в руках глиняная миска с пчелиными сотами, которые она ставит на стол. Тем временем Ида выходит из спальни — девочка ступает медленно, словно прислушиваясь к чему-то, а её рука скользит по стене. Чуткие пальцы рисуют незримый узор, забираясь в каждую щель и выбоину. Эта девочка сможет сказать, кто и чем занят в её доме, просто касаясь стены. Если уж кто и заметит наше присутствие, так это она. Вот она поднимает голову вверх…

— Мама, мама! Ида опять разговаривает со стенами!

Сонный, похожий на взъерошенного воробья, но при этом весёлый и звонкий, в комнату врывается шестилетний мальчик. Свою фразу он выкрикивает громко и с задором — словно не ябедничает, а просто сообщает отличную новость, которую должны услышать не только члены семьи, но и соседи по криоху да овцы на склонах. Мол, солнце снова встало, овсянка сварилась, а Ида снова смотрит на дом, будто он живой. При этом он быстро садится за стол, и вскоре отец и сын начинают уплетать завтрак наперегонки. Младший в роду Макгаффинов, громкоголосый Саймон, прославившийся тем, что стал первым в истории магии донором витальности, вызывает улыбку на лице матери. Уже полгода минуло с того памятного дня, когда Иде перелили часть магической силы младшего братца. Сарра Макгаффин ощущает, что ещё месяц-другой, и она сможет, наконец, выдохнуть с облегчением.

Со скрипом открывается входная дверь, и в дом заходят Эли и Эйриан, разрумянившиеся и не менее взъерошенные, чем Саймон. Родители одновременно смотрят на них — нам с тобой, читатель, не разглядеть отсюда, что отражается в их глазах. Зато хорошо слышно, как Ида приветствует их голосом, полным лета и пения жаворонка, а младший брат что-то радостно кричит. И пушинки в волосах Эли и Эйриан сверху отлично видны. Семья теперь в сборе — и с возней, криками и шутками все налегают на овсянку. Читатель, тебя предупреждали! Впрочем, болтовня ни о чём утомляет, так что можно задуматься на минуту-другую о тщете всего сущего — или о чём тебе приятнее задуматься. Я скажу, когда надо будет снова прислушаться к разговору.

А пока мы предаёмся размышлениям и игнорируем утренние беседы Макгаффинов, покачиваясь на паутине, присмотримся повнимательнее к родителям троих детей, Сарре и Кеннету. Им обоим под сорок, о чём нам без утайки расскажут морщины и нити седины в волосах. У Кеннета ещё и плешь проступает сквозь русые волосы — нам сверху удобно её созерцать во всей красе. Переведёшь взгляд на густые копны волос двух сыновей и диву даёшься — неужели и у них когда-нибудь начнут редеть волосы, а то и вовсе выпадать? Впрочем, лучше волосы, чем зубы, а зубы у Макгаффинов пока на месте, судя по тому, как бодро они впиваются в соты. А дети успевают не только справляться с едой, но и болтать без умолку. Похоже, они о чём-то спорят. Не пора ли нам послушать?

— Мне кажется, ещё рано судить об этом, — говорит Эли, обращаясь к Эйриан. — У неё вполне может возникнуть предрасположенность к… ну, хотя бы к стихии воздуха. Например, когда она начнёт летать на метле на занятиях по квиддичу.

Ида немного поёживается, а Эйриан усмехается.

— Маг земли чувствует мага земли, Эли, — говорит она. — Даже будущего.

— Ида разговаривает со стенами, — вставляет реплику Саймон.

— Вот именно, — настаивает Эйриан. — Из чего сделаны эти стены?

— Лучше не спрашивать, — говорит Кеннет Макгаффин. — Каркас-то у дома деревянный, а вот что отец намешал в вапняк и глину, чтобы лучше схватилось, за едой и не скажешь.

— Э-э-э… ну, всё равно «вот именно», — продолжает Эйриан, не смутившись. — Стихия земли, как ни крути. У Иды с ней врождённая связь. Хоть бы только профессор Яга подольше задержалась в Хогвартсе — и через лет пять-шесть будет у вас в семье маг земли. То есть, ещё один маг земли — у вас уже есть я.

— А я буду великим магом огня… когда вырасту! — заявляет Саймон, борясь с сотами, от которых язык липнет к нёбу.

— Ну, в этом мы не сомневаемся, — смеётся Эли.

— Это точно, — соглашается Эйриан и добавляет, обращаясь к старшим Макгаффинам. — И как это вам удалось? Трое детей — три мага разных стихий. Не хватает только четвёртого — мага воды. Вот если бы у вас была ещё одна дочка…

Смотри внимательно, читатель. Сарра Макгаффин замирает на мгновение, и ложка падает из её руки на стол. Высота небольшая, всего пара дюймов. Тихий стук — цок — как звук, который издает массивная часовая стрелка на циферблате ратуши в Хогсмиде, переходя с 11 на 12. Но этот звук отделяет прошлое от будущего. Один короткий, но очень выразительный звук.

Кеннет Макгаффин слышит его и смотрит на ложку, а затем поднимает глаза на Сарру. Впервые за сегодня их взгляды встречаются — а может, впервые за неделю? Месяц? Кто их знает! Но что-то происходит между ними, что-то сложное и безмолвное, заполняющие тянущиеся секунды между падением ложки и мигом, когда Сарра подхватывает её снова, встаёт и начинает собирать пустые тарелки, а Кеннет, поёрзав на стуле и вынув — наконец-то — травинку из бороды, тоже поднимается и говорит, что ему пора. Дети продолжают болтать о Хогвартсе, магии, квиддиче и профессоре Яге, и только Ида долго смотрит вслед матери, положив раскрытую ладонь на стол.

Что ж, дорогой читатель, если тебе пришлась по вкусу эта присказка, то послушай и сказку. Оставлю тебя здесь самого, в хижине Макгаффинов, где стены сделаны неведомо из чего, где много паутины по углам и ветер дует в щели, занося с холмов что не попадя. Я уж не буду более говорить тебе, куда смотреть да что слушать — сам решишь. 

Сарра Макгаффин

«Вот если бы у вас была ещё одна дочка», крутится у Сарры в голове. Слова невестки плещутся, льются, перетекают из одного сосуда в другой, и вот уже они звучат совсем по-иному. Сарра слышит голос своей собственной матери, казалось, давно забытый. Но за этим призрачным голосом в память врывается шум эдинбургских улиц и гомон разноязыких соседей (которых мама легко перекричит, уж будьте спокойны!). Наставления да указания услышит не только маленькая Сарра, но и половина квартала: все уже знают, что девочкам стоит быть скромными и работящими: нечего лениться — пол сам себя не подметёт. Нет, магия тоже не поможет — не хватало ещё чарами полы мести! Не для того они созданы! Нет, умываться только водой — ступай-ка к колодцу! И не вздумай готовить еду при помощи магии — не годится это! А уж в субботу — и вовсе никаких чар: такова традиция! Шаббат!

Семья матери бежала из далёкого Гданьска в 1308 году, когда город захватили рыцари Тевтонского ордена. И Сарра, которая родилась уже в Шотландии, росла под нескончаемые рассказы о том, как в Гданьске был целый квартал магов-евреев, как они жили душа в душу, одной большой семьей, как свахи подбирали лучших женихов для каждой девушки и как весь квартал отплясывал на свадьбах, на которые захаживали даже маги-поляки, да только что они понимали в еврейских традициях! И никто, никто не смел колдовать по субботам!

Маленькая Сарра никак не могла взять в толк, в чём была прелесть покинутого города и его традиций: она росла в совсем другом мире. В Хогвартс девочка не попала: когда ей исполнилось одиннадцать, важного вида сова принесла свиток с приглашением, но мать с бранью кинула его в очаг, а сову выставила за окно без угощения — мол, чему эти британцы могут научить мою девочку? В еврейском квартале Гданьска имелись не только лучшие в мире свахи, но и лучшие учителя: никто в жизни не отправил бы чадо в Дурмстранг, про который шла дурная слава — и не только среди евреев. А этот Хогвартс, небось, ещё хуже будет! Так что Сарру мать обучала лично, в перерывах между делами по хозяйству. Да только немногому она могла научить. В свои тринадцать, когда в ней зашевелился дух противоречия, Сарра уже нередко сбегала от матери и мытья полов, чтобы чаровать с подругами в закоулках Эдинбурга. Иногда даже по субботам.

На материнском идише Сарра не говорила: её родным языком, как и у подруг, стал английский в его шотландском варианте, над которым посмеивались французы, — на улицах города их было немало. Сарра легко научилась понимать их речь и особенно насмешки. А из родного языка матери она порой вставляла в речь лишь несколько слов — половина из которых были бранными и, казалось, специально предназначенными для тех, кто колдует по субботам. Но Сарра находила им иное применение.

Беженцев из Гданьска (и не вздумайте называть его «Данцигом» при маме Сарры!) в Шотландии было немного: изначально они приплыли в Абердин, да многие там и осели. Лишь несколько семей перебралось потом южнее, в Перт и Эдинбург. Кроме них, тут жили и беженцы из Англии, где полвека назад король Эдуард принял указ об изгнании всех евреев. И на квартал не набралось, сетовала мама Сарры, но, к её огромной радости, сваха среди беженцев всё-таки нашлась. Среди английских евреев, ворчала мама, не польских — но всё же лучше, чем ничего! Едва Сарре стукнуло пятнадцать, госпожа Хава взялась за дело.

В умелых руках госпожи Хавы любой еврей в возрасте от пятнадцати до семидесяти лет, оказавшийся волею судеб в Эдинбурге, становился завидным женихом для Сарры. Да она и сама девица хоть куда — с руками, ногами и приданым (отец и старший брат Сарры были посредниками между маггловскими и гоблинскими ростовщиками, и семья не знала нужды). Её мать уже потирала руки и готовилась гулять на свадьбе, как в лучшие времена в Гданьске, но в плане обнаружилась одна маленькая загвоздка. Сарра бессовестно отвергла всех женихов. «Вот если бы у вас была ещё одна дочка, погуляли бы на свадьбе!» кричала Хава, выбивавшаяся из сил со строптивой невестой. «Вот если бы у вас была ещё одна дочка» передразнивала её мать Сарры и переходила на брань, послушать которую собирались под окнами соседи, а два француза-портных делали ставки. Три года шла эта война. Отец Сарры тем временем умер, а брат перебрался в Краков, где у евреев-магов был не один, а целых два квартала и благоволение короля Казимира в придачу. «Вот уедем мы в Краков, тогда не отвертишься! Там свахи знают свое дело!» бушевала мать, а Сарра убегала из дома и неслась куда глаза глядят. Так она один раз и влетела в широкоплечего юного шотландца по имени Кеннет, сбив его с ног и заставив уронить мотки шерсти, которые тут же собрали на себя грязь людной улицы. Это была любовь с первого поднятого с земли мотка.

Что было дальше? Окончательная ссора с матерью, которая таки собрала вещи и уехала в Краков, оставив дочь «прозябать с пропахшим овцами чурбаном», скромная свадьба в криохе на окраине деревни Кардроны и полная счастья ранняя весна, плодом которой стал орущий младенец по имени Эли. Через пять лет появилась Ида, а ещё через пять — Саймон. дети уродились все как один светлоглазые и похожие на отца.

То раннее весеннее счастье быстро растерялось за заботами и детскими криками, и насчет запаха овец мама была в чём-то права. Иногда Сарра думала о том, как бы сложилась её судьба в двух еврейских кварталах магов Кракова. Подняв со стола ложку и встретившись взглядом с мужем, она вдруг подумала, что мама с госпожой Хавой смотрят на неё откуда-то со стороны и качают головами. Она чуть не закричала — да, я именно этого и хотела! Если мне чего-то в жизни и не хватает, так только ещё одной дочки от любимого мужа! И чтобы она была магом воды и никогда не мыла пол без магии! Чтобы он сам себя мыл — и по субботам тоже! И она мысленно добавила пару бранных слов, чтобы мама и сваха уж точно уразумели, что она ничуть не шутит.

Кеннет Макгаффин

Кеннет следит за рукой дочери, скользящей по шероховатой поверхности стены, и видит перед собой деревянный скелет дома — так ясно, словно стройка случилась только вчера. Каркас готов — теперь нужно замешивать наполнение для стен, и отец шутит, что слепит их из глины, мусора и навоза. То есть, Кеннет позже осознал, что это была шутка. Вместо навоза обошлись дерниной, а мусора в криохе и вовсе не существует: всему найдётся применение в бережливой семье Макгаффинов.

Тот день запомнился ещё потому, что невесть откуда явилась огромная сова с пергаментом, привязанным к лапе, и уселась на балку над головой Кеннета. Так и вспомнили, что мальчику-то уже стукнуло одиннадцать — вот уже и в Хогвартс зовут. Отец Кеннета был не в восторге от этой идеи: его жена умерла, а новую никак не удавалось найти.  Может, новый дом пособит ему в этом деле. А пока дел — невпроворот. Чему надо он и сам сына научит, ну и бабка поможет, а премудрость да учёность в деле овцевода вроде бы и ни к чему. Но бабка Макгаффин настояла на том, чтобы отправить внука в Хогвартс. Уж так настояла, что отец только рукой махнул. Кеннет помнит, как бабка смотрела на него в те дни — пристально так, словно высматривала в нём что-то. Или кого-то.

Сейчас он уже понимает, что высматривала в нём Эльвира Макгаффин. Ждала, что заиграет кровь деда — знаменитого Томаса Лермонта. Эта тайна раскрылась только перед самой её смертью, всего полгода назад. Но кровь не дала о себе знать ни в сыне Томаса, ни в его внуке. Видимо, ждала часа правнуков — Элиезера, Иды и малыша Саймона. «Вот если бы у вас была ещё одна дочка», эхом отозвался в голове голос Эйриан. А правда, если бы была? Хватило бы и на неё Лермонтова наследия?

Кеннет старался в Хогвартсе изо всех сил, да только всё равно еле-еле справлялся с премудростью. Он легко зачаровывал предметы и прилежно варил зелья, но ментальные чары оказались выше его разумения. А трансфигурация и вовсе осталась тайной за семью печатями. Благо, в Хаффлпаффе, куда его отправила Шляпа, все его поддерживали и любили как брата: семь лет пролетели, как стая горных чечёток над вересковой пустошью. А некоторые девицы любили его не только как брата.

Хогвартс — прекрасное место, когда тебе пятнадцать лет, если ты не совсем робкого десятка, а также не тугодум и чуть красивее лепрекона. Кеннет проходил по всем этим пунктам, и потому, начиная с пятого курса, он то с одной девицей застревал в зарослях дрока, то с другой околачивался в тёмных коридорах замка. Помнится, невинность он потерял в одной из тех бочек, что прятали вход в Хаффлпафф. «Да не бойся ты, залазь!», звучит в его памяти девичий голосок со смешным французским акцентом (правда, не таким смешным, каким казался ей его шотландский). «Она внутри больше, чем снаружи. Думаешь, мы первые, кто в ней… о, смотри, тут и плед припасен…» Как же её звали — Анна или Жанна? Не вспомнить уже, как и других любвеобильных хогвартских подруг.

Что Кеннет точно не забудет, так это первую встречу с Саррой на шумных улицах Эдинбурга. Как-то сразу пришлась по душе черноволосая девушка с необычной внешностью — он таких раньше не видывал. Пока она подбирала и чистила при помощи чар его мотки, юный Кеннет следил за движениями её пухлых пальцев: полнота девушки в сочетании со стремительностью поманили его, как тепло очага или давно забытая песня. Когда он приехал в Эдинбург во второй раз, они заключили помолвку, а из третьей поездки Кеннет уже возвращался из города в родную деревню с молодой невестой.

Насчет тепла Кеннет не ошибся — Сарра, не знавшая до него мужчин, любила его жарко и искренне, к чему добавлялась радость обретённой независимости от её назойливой матери. По крайней мере, Сарре казалось, что мать ей уже больше не указ. Но Кеннет порой замечал, как наставления матери продолжают огораживать заборами мир его жены и не давать ей воли. Даже на супружеском ложе Сарра порой становилась благовоспитанной еврейской девицей, которой и то нельзя, и это не пристало. Оказалось, благовоспитанным еврейским женам не пристало использовать в постели магию — даже самые простые чары, которые продлили бы ей самой удовольствие. Но он никогда не настаивал, хотя радовался в глубине души тому, что, по крайней мере, еврейским женам не запрещалось пить зелья, которые помогали избежать беременности. Детей Кеннет обожал, но вовсе не хотел, чтобы Сарра рожала, как магглы, одного за другим из года в год, гадая, сколько из них умрёт в младенчестве.

Куда делась полнота Сарры? Кеннет смотрит на пальцы жены, которые прикасаются к ложке, и не видит былой пухлости. Какие у неё впалые щеки! И почему он только сейчас это заметил? Вымоталась за годы забот о Саймоне, не иначе. А ведь в годы перед его рождением она так расцвела, округлилась — Кеннет не мог от неё оторваться. Помнится, она даже начала тогда забывать о правилах еврейской жены.

Как-то раз, в такой же славный августовский день, Сарра сварила зелье — Кеннет так и не узнал, что это было. Думал, что эйфории — первые ощущения были похожи, но потом его захлестнули такие фантазии, каких у него сроду не бывало. Кажется, он даже горланил песни, будто в нём проснулся запал легендарного деда. Кеннет вспомнил, как бабка Макгаффин, хмурясь, изучала потом остатки зелья в котле, и улыбнулся. Затем посмотрел на Сарру — помнит ли она? А если… повторить? Не старики же они, в конце концов, в свои почти-сорок. Ощущения, которые дали о себе знать где-то под килтом, были ему ответом — нет, Кеннет Макгаффин — точно не старик. Сарра ответила на его взгляд, но он не смог понять, что именно загорелось в её чёрных глазах. А когда вокруг столько детей — и не спросишь. Что ж, днём она придёт помогать ему с сеном. Вот тогда… Кеннет не был уверен, что именно он сделает тогда. Но вряд ли это будет иметь отношение к благовоспитанности.

Элиезер Макгаффин

Когда солнце перевалило за полдень, мы с Эйриан решили пойти вместе с мамой, чтобы помочь отцу с просушиванием травы для заготовки сена. За нами увязались и Саймон с Идой. В такую погоду это даже и не работа вовсе, а развлечение: в воздухе разливается особый аромат августа, настоянный на разнотравье и сосновой хвое, жаворонки заливаются над головой, а внутренний сосуд наполняется до краев быстрее, чем успеваешь закончить заклинание. Эйриан говорит, что земля в эти дни словно обнимает тебя невидимыми руками, сотканными из тепла и магии. Быть рядом с Эйриан в эти дни — как ходить по облакам. Кажется, от одного прикосновения её руки я потеряю вес и улечу. Или упаду вниз, в эти самые объятия земли. В объятия Эйриан.

Почему-то отец хмурится, когда видит нас всех. Я бы, наверное, не смог сейчас нахмуриться, если бы даже очень постарался. Эйриан улыбается, когда я говорю ей об этом, и напоминает про несовершенство мира, чтобы я «не терял голову от счастья». Наверное, она в чём-то права: Этьен сказал бы, что опьянение счастьем может привести к потере бдительности — а с ней можно потерять и само счастье. Я ощущаю, как уголки моего рта опускаются вниз, а брови делают движение в сторону «хмуриться», но порыв пахучего ветра срывает всё это с лица, и меня щекочет изнутри смех, который вот-вот прорвётся наружу. Тогда Эйриан шепчет мне на ухо, что годы, заботы и дети всё исправят, и что я тоже когда-нибудь буду смурнее самой хмурой тучи при виде собственных детей, но её слова и дыхание ласкают мне ухо да и душу заодно, словно значат совершенно не то, что она говорит. Я слышу обещание долгих лет счастья и любви без конца. Смех всё-таки прорывается наружу, и Эйриан с улыбкой качает головой.

— Ты хоть услышал меня? Может, я и не шучу вовсе! — говорит она и наводит палочки на траву. — Фервеско!

Когда вся работа сделана, мама уводит Саймона в дом — он немного перевозбудился, что проявилось в маленьких искрах огня, слетающих с его ладоней. Они, конечно, не чета тем, что случались год назад — пожара уже бояться незачем, но мы в таких случаях стараемся дать ему возможность успокоиться и отдохнуть. Нынче он быстрее теряет силы, чем раньше. Я делаю себе заметку в голове — надо будет поговорить об этом с Этьеном.

Отец остаётся на сеновале, а мы – Эйриан, Ида и я – бежим к Твиду купаться. Ида в который раз начинает спрашивать, не помешает ли она нам, но мы с Эйриан одновременно прерываем её. Купание сопровождается смехом, фонтанами брызг и неумелой ловлей рыбы. Когда мы уже лежим на траве на крутом берегу Твида, подставив солнцу мокрые тела, Эйриан мечтательно произносит.

— Да, мага воды среди Макгаффинов явно не хватает. Интересно, есть ли способ зачать мага определённой стихии?

— Эйриан! — у меня не выходит возмущённый возглас. Я хочу сказать «нельзя же так говорить о моих родителях, будто они материал для эксперимента, и вообще с нами Ида, она же ещё ребёнок». Но моё «Эйриан» звучит как «я такой стеснительный — не надо об этом вслух, а то я громко покраснею». Судя по всему, Эйриан считывает и то, что я хотел сказать, и то, что вышло.

— Эли! — отвечает она в тон. Ей удаётся выразить так много, что я ощущаю, что действительно краснею. Надеюсь, этого никто не видит, кроме жаворонков в небе, но им, к счастью, и дела нет до людских забот.

— Среди магглов есть много разных толков о том, как зачать мальчика или девочку, — подаёт голос Ида. — И не смотри на меня так, Эли! Мне уже одиннадцать, между прочим, и мои подруги из Кардроны и не такое порой рассказывают. Мэри всего тринадцать, а она уже помолвлена с Хэмишем Маккалумом!

— Рановато они, — отмечает Эйриан. — То ли дело в шестнадцать! Самое время.

В её голосе слышатся знакомые интонации, от которых мурашки бегут по коже. Я заставляю себя сосредоточиться на солнечных лучах: тело уже полностью высохло, и лишь волосы ещё влажные. Я провожу по ним рукой, делая вид, что стряхиваю воду.

— Так что там советуют магглы? — спрашивает Эйриан у Иды. — Если это пристойно, конечно. Впрочем, если непристойно, всё равно рассказывай.

— Есть сладости советуют, например. Чтобы родилась девочка.

— О, ваша мама сегодня припасла на завтрак соты — может, это неспроста?

— Эйриан! — в этот раз я постарался, чтобы голос звучал убедительно. — Может, всё-таки не надо обсуждать личные дела моих родителей?

— Прости, я не знала, что соты — это личное.

— Эйриан.

— Ну ладно, извини, правда. Давайте поговорим об этом… просто с точки зрения познания, хорошо? Без всякой привязки к твоим родителям? Идёт?

И Эйриан берёт меня за руку, отчего я снова лечу к облакам, не в силах возражать. Ида тем временем рассказывает про магглов. И когда она успела с ними всё это обсудить? Моя маленькая сестричка…

— Говорят, что нужно подложить под матрас — ну или под то, на чём они…

— Да мы поняли, поняли, — смеётся Эйриан. — Что подложить-то?

— Что-то женское, если они хотят девочку: прялку, например. Только они чаще хотят мальчика — так что оружие подкладывают. Кинжал или хотя бы топор.

— Это что же выходит — магам что так, что эдак — палочки подкладывать? Не разгуляешься…

— Можно украшения, — не выдерживаю я. — Чтобы получилась девочка.

— Отлично, Рейвенкло! — усмехается Эйриан, — Продолжаем думать.

— Ещё магглы говорят, что во время дождя легче зачать девочку, а в сухую погоду — мальчика, — добавляет Ида.

— С чего бы, интересно? — размышляет Эйриан. — Только не говорите мне, что из-за того, что девочки плаксивы!

— Сейчас, значит, сезон зачатия мальчиков? — говорю я, пытаясь повторить ту самую игривую интонацию Эйриан. — Может, нам прогуляться вон в ту рощу?

И тут же я ощущаю, как краска приливает к щекам — нет, пожалуй, я не мастер тонкого флирта. Эйриан же отвечает точно в тон:

— Ты сегодня не при топоре, как я погляжу, так что лежи себе и грейся на солнышке. Роща подождёт.

— А ещё есть такой способ, — продолжает Ида, не смутившись от нашего с Эйриан неуклюжего флирта. — Чтобы вышла девочка, нужно, чтобы мужчина был уставшим или подавленным.

— О, какое широкое поле для фантазий! — говорит Эйриан, подталкивая меня локтем в бок. — Посылаешь, значит, мужчину спасать мир, собирать конфигурацию или, чтобы наверняка, хватаешь его сразу после урока профессора Яги и тащишь на сеновал, где в сене припрятана лента или подвязка.

— Явно не для папы и мамы способ, — отвечаю я.

— А мы не говорим о твоих родителях, если что, — парирует Эйриан. — О, а про моих-то я и забыла! Ведь моя мама — маггл, а уж её мать-то — и вовсе повивальная бабка! Вот уж кто знает все секреты магглов в плане зачатия и рождения детей! Когда навестим их, обязательно пойдём к бабке Гвенлиан и расспросим.

Родители Эйриан живут в Ланкашире, но сейчас они гостят в Уэльсе у родственников — знакомят их с маленьким Гвином, который родился весной. Мы тоже собираемся к ним присоединиться.

— И я бы хотела с вами в Уэльс, — вздыхает Ида.

— Ну, так в чём же дело? Упросим родителей и возьмём тебя с собой! Тем более что у нас теперь есть познавательная миссия. Что скажешь, Эли?

— Я только за, — говорю я и быстро добавляю: — В смысле я за то, чтобы взять Иду с собой. Ваша познавательная миссия меня немного смущает.

— Да ладно, ты же сам говорил, как прекрасна цель Французской конфигурации — познание тайн вселенной. И как, мол, в Хогвартсе никто не додумался?

— Додумались, — отвечаю я. Я много размышлял об этом в последнее время, и ответ у меня уже готов. — Цель профессора Госхок, борьба с глупостью, — это, по сути, о том же.  Ведь не о том речь, что люди — дураки от природы, и с этим нужно что-то сделать. Суть в том, что люди мало знают о себе и о мире и не всегда стремятся узнать больше.

— Этьен, кажется, говорил что-то подобное, — тихо добавляет Ида.

— Не сомневаюсь, — усмехается Эйриан. — В общем, надо стремиться узнать побольше! Тем более о магглах — у нас же вроде введут новый предмет, маггловедение! Вот будет о чём поговорить на уроках.

— Так ведь грозились, что маггловедение будет вести какой-нибудь монах, а то и вовсе святой отец. Представляешь себе обсуждение топоров под подушкой на семинаре по трудам Фомы Аквинского?

— Уже представила, — говорит Эйриан и начинает хихикать. И резко прекращает — кажется, её мысли уже летят в другом направлении, словно ветер поменялся. — Вот если бы ещё узнать о том, как, по мнению волшебников, зачать мага воды. Наверняка же кто-то уже задавался таким вопросом и написал трактат! Что это может быть, как вы думаете? Тут сладостями не помочь.

— Версия про зачатие во время дождя может стать отправной точкой, — говорю я и удивляюсь, как явно слышатся в моём голосе интонации Этьена.

— Что ж, с этого и начнём! — восклицает Эйриан. — Нам бы ещё несколько дюжин пар магов, готовых к экспериментам во славу познания тайн вселенной!

Я смотрю, как Ида, заплетая волосы в косички, переводит взгляд с Эйриан на меня и опять обратно — словно пытается понять, не шутим ли мы. Признаться, я и сам не понимаю. Я поднимаюсь и провожу рукой по волосам — они высохли и закрутились в привычные вихры, а светлые локоны Эйриан так золотятся в солнечных лучах, что у меня перехватывает дух. Вот она, главная тайна вселенной, прямо передо мной. Её познания хватит на всю жизнь. Но при этом мой внутренний Этьен уже начинает что-то чертить на незримом пергаменте. Во-первых, говорит он, требует проверки гипотеза о врождённости предрасположенности к магии стихий…

Кеннет Макгаффин

Дождь шумит за окном, когда Кеннет заходит в спальню и без сил падает на кровать. Супружеское ложе издает уставший скрип — или это он сам его издал? Да нет, это была кровать — старая, как и всё вокруг. Того и гляди развалится. Надо бы её починить, а то и вовсе новую собрать. Вот так дни и проходят: даже когда идёт дождь и работа в поле прекращается, его находят сотни мелких дел в доме. А сегодня ещё и дети вернулись из Уэльса после недельного отсутствия, отчего дом зашумел и заходил ходуном. Сколько он ещё простоит?

Эти дети, кажется, никогда не устают! Кеннет ворчит себе под нос, что сам он не был таким горластым и неугомонным, как они. Вот и сейчас — он уже лежит без сил, а они всё ещё галдят, и их голоса просачиваются во все щели. Рука невольно тянется к другой половине кровати — туда, где обычно спит Сарра. Но сейчас он один на супружеском ложе. У Сарры тоже никогда не заканчиваются дела — наверняка, она придёт сюда, когда Кеннет уже заснёт. Он проводит рукой по меховому одеялу и мысленно перебирает дни и ночи ушедшей недели. По крайней мере, пока Эли, Эйриан и Ида гостили в Уэльсе, у них с Саррой находилось больше удобных случаев остаться наедине. И Кеннет не преминул этим воспользоваться.

Эх, до чего всё стало сложно между ним и Саррой. Словно стерлась память тел, накопленная за годы, и вместо неё появилась тяжесть и неуклюжесть. Когда они занялись любовью поздно ночью после того знойного сенокоса, всё произошло как-то слишком быстро и оставило после себя странное послевкусие. Получила ли Сарра удовольствие? Кеннет не мог этого сказать. Может, спросить? Но Кеннет не помнил, чтобы они вели беседы на такие темы — разве что тогда, в ночь загадочного зелья. Если он ничего не путает… Наверняка, позабывал все — в голове вечная кутерьма, то овцы, то сено, то дождь, а потом опять дождь, где же Сарра, голоса за стеной. Дождь…

Его будит прикосновение руки к плечу.

— Кеннет, ты спишь?

Сквозь сон прорывается голос жены. Запах. Усилившийся шум дождя. Ночь зелья… Кеннет не сразу понимает, ночь ли сейчас или уже утро. Всё-таки ещё ночь. Кажется, он проспал всего-ничего. Он открывает глаза.

— Сплю. Спал.

— Эти дети! — ворчит Сарра, устраиваясь рядом. — Ты слышал, что они несут?

Кеннет не может сообразить, кто, что и куда несет, поэтому ограничивается невнятным хмыканьем. Сарра продолжает.

— Наслушались повивальной бабки в Уэльсе. Теперь чего только от них не услышишь про выдумки магглов. Мол, песни помогают, и молоко, и дождь.

— Кому помогают? — ничего не понимает Кеннет. — Песни и молоко.

— Да что ж ты чурбан такой? Девочку зачать! Они ж об этом все уши прожужжали. Оказывается, беременная женщина должна обнять.

— Кого?

— Да уж не тебя, дубину эдакую. Женщину, которая хочет родить девочку.

— Сарра, — Кеннет окончательно просыпается. — Сарра, ты что… ты хочешь ещё одного ребёнка?

Сарра прижимается к нему и начинает горячо шептать на ухо.

— Понимаешь… Ида идет в школу — совсем скоро. Я ведь не думала, что это когда-нибудь случится. А поди ты… Вон как всё обернулось. Тоскливо мне от этого. Словно теряю её.

— Сарра, — терпеливо повторяет Кеннет. — Ты хочешь забеременеть?

— Я дочку хочу. Такую маленькую, чтобы была рядом, чтобы молоком пахла…  Ой-вэй, что я такое говорю! Куда нам ещё одно дитя…

Кеннет ощущает, как его наполняет мужская сила — разговоры о ребенке, как ни странно, пробуждают в нём желание приступить к делу немедленно.

— А почему бы и нет? Если уж хочется. Ида и правда отправится в Хогвартс на семь лет. Саймону с сестрёнкой будет веселее. И мы справимся — не в первый же раз? И главное, зачем тебе объятия какой-то беременной женщины, если у тебя есть муж?

Кеннет проводит рукой по плечу Сарры, а затем его ладонь переползает на её правый бок — она лежит на левом, развернувшись к нему. Он представляет себе, как она округлится, если начнет носить дитя. От этой мысли его кидает в жар. Его рука скользит по бедру Сарры и перебирается на ягодицы. Кровать под ними начинает поскрипывать

— Только я хочу девочку, Кеннет, слышишь меня?

Он уже плохо её слышит: кровь стучит у него в висках, а звук дождя обволакивает пеленой. Сарра разворачивается и прижимается к нему всем телом.

— Дождь, конечно, кстати. Но я хочу наверняка, понимаешь? На выдумки магглов особой надежды нет. Ты меня слышишь?

Кеннет слышит, но не отвечает: он целует её грудь, живот и бедра, совершенно не задумываясь о выдумках магглов. Он разводит её ноги и словно ныряет с головой в шум дождя, к которому постепенно присоединяются вздохи жены и скрип кровати. В этот раз всё выходит гораздо лучше, и Сарра под конец издаёт длинный стон и шумно выдыхает, сжимая при этом его руку на своей груди. Но когда он снова почти засыпает, Сарра шепчет ему — или, может быть, себе.

— Дождь дождём, а завтра всё-таки выпью зелье от беременности. А потом подумаем, как зачать девочку, чтобы наверняка.

Эйриан Макгаффин

Галахад смотрит на Эйриан серьёзными жёлтыми глазами и церемонно протягивает лапку. Девушка привязывает к ней свиток и усмехается. Затем выходит с совой в руках во двор и выпускает с просьбой отнести письмо Селине Брэгг в Девон и дождаться ответа.

— Да, не зря мы назвали его Галахадом! Он каждый раз отправляется в путь, как на подвиг, — говорит она, возвращаясь в дом. — А на небе снова тучи.

— Добраться до Девона — это уже подвиг, — отмечает Эли. — Особенно перед грозой. Но я надеюсь, что Галахад успеет до того, как она разбушуется.

Эйриан улыбается — её юный муж, будучи магом воздуха, читает небо как книгу. Кажется, он чувствует движения ветров, даже не отрывая взгляда от пергамента.

— Надеюсь, Селина не будет спешить с ответом, — говорит она. — Заодно Галахад переждёт в Девоне непогоду, а у нас будет время прочесть всё то, что нам уже написали.

            Стол, за которым сидят Эли и Ида, завален свитками. С тех пор, как они вернулись из Уэльса с новой совой (хорошо иметь отца, который разводит магических животных!) и новыми идеями, они без устали писали всем друзьям по Хогвартсу. В письмах они спрашивали о том, не слыхали ли друзья от родителей или других взрослых про тайны зачатия девочек или мальчиков. А тех, кто имел предрасположенность к стихиям, просили также написать, когда и как они ощутили это впервые.

— Так, Айлин пишет про дождь для девочек, конечно же, а также про изголовье кровати, ориентированное на север, чтобы получился мальчик. Добавляет ещё, что стихией воды её надоумила заняться профессор Яга. Сама она ощущала тягу ко всем стихиям в равной степени, — говорит Эйриан, пробегая глазами письмо и переходя к следующему. — А вот тут Хизер сообщает, что со стихиями никак не определится, а насчёт детей — то Макфасти такой чепухой голову не забивают. Кто родится, тот и будет.

— Вот тут Кларисса пишет про свою маму, — говорит Ида, заглядывая в одно из писем. — Она твёрдо уверена в том, что перечная настойка с красным вином помогает зачать мальчика, а болтливое зелье с белым — девочку.

— Ну, конечно, — возмущается Эйриан. — В дождь, потому что девочки плаксивы, с болтливым зельем, потому что девочки болтливы…

— А давайте как-то упорядочим это всё, — быстро вмешивается Эли.  — Давайте Ида будет записывать то, что касается девочек и мальчиков, Эйриан — всё про стихии, а я —  остальные идеи и сведения, которые могут оказаться полезными. Вот вам каждой по чистому свитку!

            Ида тут же начинает усердно писать, а Эйриан обменивается взглядом с Эли. Она чуть склоняет голову на бок и хитро улыбается. 

— Видимо, тебе придётся переписать вот это полностью, — говорит она, вытягивая из кучи писем особенно увесистый свиток. — Это от Этьена.

            Ида отрывается от записей и смотрит на свиток, а Эли присвистывает.

— Вот уж не думал, что у Этьена найдётся что сказать по этому поводу. Или он там ругает нас за то, что мы отвлекаемся на всякую ерунду, вместо того, чтобы думать о целях Конфигурации?

Эйриан присматривается к выражению лица мужа. Он и правда переживает, что тратит время зря. И ещё одна мысль мелькает и ускользает, когда особенно сильный порыв ветра проносится снаружи.

— Эх, есть только один способ узнать, — вздыхает Эли и разворачивает письмо. — Ох. Охохох.

— Да не томи уж! — восклицает Эйриан. — Сильно ругается?

— Не сильно, но аргументированно. В основном, критикует методы исследования — советует вообще не тратить время на сбор предрассудков магглов, а также пишет, что «даже если вы найдёте достаточное количество пар для экспериментов, сложно будет отследить все причинно-следственные связи и получить убедительные выводы».

— Ну, если у двадцати пар родятся исключительно девочки, то, как по мне, даже Этьену придётся убедиться, — отмечает Эйриан.

— Тут ещё больше про магию стихий. Как я и предполагал, Этьен сомневается в том,  что тяга к определённой стихии — врождённое свойство. У него совсем другая гипотеза на этот счёт — что тут дело в воспитании. Но он пишет, что может ошибаться.

— Да неужели?

— Представляешь? Насчёт магии огня Этьен говорит, что его родители не помнят, чтобы склонность к магии огня как-то проявлялась у него в младенчестве, как у Саймона. Позже, лет с трёх, иногда случались спонтанные искры и поджигания, но он почти сразу научился их контролировать.

— Так и представляю себе трёхлетнего Этьена, который поджёг какой-нибудь фолиант и немедленно установил причинно-следственную связь.

— Наверняка именно так всё и было, Эйриан! — усмехается Эли. — Он пишет, что осознанно «подружился» со стихией огня уже в Хогвартсе. Не раскрыл заложенный в нём природой талант, а добился резонанса с огнём после месяцев ментальных и магических упражнений.

— Чего?!

— Ментальных и магических…

— Да слышала я, слышала. Это было риторическое «чего».

Все трое немного сидят какое-то время в задумчивом молчании, а затем Эли возвращается к письму.

— А вот тут ещё есть приписка о том, что когда Этьен изучал стихию огня, ему встречались упоминания о магах, зачатых или рождённых во время каких-нибудь катаклизмов — например, извержений вулканов. Мол, они утверждали, что именно так им передалась магическая энергия стихии. И добавляет, что подобные рассказы кажутся ему подозрительным и «обнаруживают скорее склонность авторов к драматизму, нежели к поиску истины».

— И, тем не менее, я это отмечу в моём списке, — говорит Эйриан. — Драматизм магии не помеха.

Затем они читают письмо от Бенедикта, чья мама врачует и магов и магглов, и в её библиотеке немало рукописей по медицине. Он заглянул в труды медиков из Древней Греции. Выяснилось, что они считают женскую матку блуждающей по телу. Зачать девочку можно в её левой части. А мальчика — в правой. Посему для того, чтобы семя мужчины поплыло в левую часть, следует перевязать лентой левую тестикулу…

— Бенедикт нас разыгрывает, — еле выговаривает Эли сквозь хохот.

— А вот и нет! Помнишь, моя бабушка тоже твердила по неугомонную матку? И про то, что женщине нужно достигнуть оргазма, чтобы зачать? И про холодные и горячие тестикулы…

— Я не помню, чтобы твоя бабушка говорила про тестикулы!!

— А, ну да. Она же тебя выставила тогда — отправила принести что-то из кладовой. Незачем мужчинам знать, что если они вдруг ощущают странный холод или жар в интересном месте, то это неспроста…

— Я начинаю вас бояться, женщины! Дайте мне перечной настойки с красным вином!

В это время дверь открывается, и в дом входят Сарра Макгаффин и Саймон. Малыш держит в руках сову.

— Это Мерри! — кричит он. — Сова Мэгги!

— А что это вы весь стол завалили? — спрашивает Сарра, а потом шёпотом добавляет Эли на ухо, что впрочем, не мешает Эйриан разобрать каждое слово. — И могли бы не орать про тестикулы на всю округу. Соседи же!

— Извини, мама, мы все уберём. И… не будем больше так орать…

Ида идёт играть с Саймоном, а Эйриан и Эли помогают матери с ужином, продолжая перебрасываться фразами про стихии. После ужина они снова завладевают столом и, помня укор Сарры, разговаривают уже в полголоса. Саймон шумно играет с Мерри — ерошит её перья, кормит печеньем и заливисто смеётся, когда она кусает его клювом за пальцы. За стенами дома бушует гроза.

— Ну, что там Мэгги написала?

— Сейчас. — Эйриан просматривает письмо. — Полнолуние для девочки… так, это понятно, есть мясо для мальчика… О, вот тут любопытно. Если мужчина подберётся к женщине сзади и напугает её, а потом…

Эйриан оглядывается на детей, потом начинает шептать что-то на ухо Эли. Тот закрывает лицо двумя руками и трясётся от немого смеха. Саймон слишком занят совой, а Ида что-то пишет на пергаменте, иногда замирая, потерявшись в собственных мыслях. Эйриан прокашливается и читает снова в полголоса, так чтобы Ида тоже услышала.

— А вот это уже интересно! Послушайте. Мэгги думала, что ей ближе стихия воды, пока профессор Яга не убедила её, что стоит обучаться магии земли. И вот тут Мэгги пытается вспомнить, была ли у неё тяга к стихии земли раньше…

Ида поднимает голову и внимательно слушает.

— Она вспоминает, как часто вызывала патронуса, представляя себе цветущие деревья.

— Сила земли, — шепчет Эли. — А у меня почти всегда облака и рассветы.

Он краснеет и смотрит на Эйриан — она не пропустила это насыщенное смыслами «почти» и улыбнулась.

— Этьен писал про свои первые проявления спонтанной магии, — подаёт голос Ида. — А что это было у вас? У меня-то их не было вовсе, конечно.

Оба задумываются.

— Кажется, я двигал предметы, — говорит Эли и, краснея, добавляет. — Когда очень хотелось услышать, о чём говорят в соседней комнате, я мог настроиться и услышать.

— У Этьена очень острый слух, — вставляет Ида.

— Да, но это просто врождённая острота. А у меня это было проявлением детской магии.

— Кажется, я тоже двигала предметы, — медленно говорит Эйриан. — Но, сдаётся мне, все магические малыши это делают. Помните, как мой братец Гвин притянул к себе пёрышко, которым я его щекотала. Не касаясь его ручкой!

— А твои патронусы, Эйриан? — спрашивает Ида.

— Они почти всегда связанны с кем-то, а не с чем-то. С тем же Гвином, например. И не только с ним, — отвечает Эйриан, поглядывая на Эли. — А также с важными для меня моментами, как например, получение руны земли. Но это недавнее воспоминание. А из совсем детских… Кажется, были заросли папоротника, озеро с кувшинками и катание на грифоне — и это до того, как я на самом деле на нём покаталась! Помнишь Гриага, Эли?

— Да как же его забудешь? Такое приключение даже Этьену не снилось. Кстати, мы же письмо Этьена не дочитали! — вспоминает Эли и хлопает себя рукой по лбу. — Где там оно? О, вот.

Эли хмурится, и Эйриан заглядывает в письмо.

— «В целом, если вы продолжите заниматься этим исследованием, вам придётся отделить огромное количество домыслов от редких фактов, которые сложно проверить. Но желаю успеха — когда вы дойдёте до стадии, на которой мне будет целесообразно подключиться, дайте знать», — прочитал Эли. — Стадия, на которой подключится Этьен? Что это значит?!

Ида открывает рот, словно собирается что-то сказать, но не решается. Она быстро хватается за перо, но так ничего и не пишет. Саймон смеётся и называет Мерри «лохматой кукушкой». Эйриан снова ощущает, как мысль, которая убежала от неё раньше, подбирается совсем близко. Ей хочется заглянуть в шар.

Именно это девушка и делает поздно ночью, когда Эли погружается в сон, а шум грозы за окном заглушает все прочие звуки. Конечно, шар не даёт ответы на вопросы «да» или «нет», но Эйриан из упрямства хочет задать именно такой вопрос. Она зажигает свечу, настраивается на работу, заглядывает в хрустальную глубину шара и мысленно вливает в него витальность.

То, чем мы занимаемся, поможет с целями Конфигурации?

В шаре отражается её собственное лицо, которое преображается в лицо Эли, затем Иды, которое переплывает в сосредоточенный лик Этьена. Внезапно изображение сменяется грозой с ветром и молниями — ей кажется, что в шаре грохочет гром, хотя этот раскат долетает снаружи. Гроза бушует секунду, другую, третью… Затем она взрывается сотней круглых предметов — Эйриан вглядывается и понимает, что это яблоки. Они падают, падают, падают, ветер ломает ветви, гнёт стволы, стряхивает дюжины яблок одним порывом. Затем все стихает, и Эйриан видит сплошной яблочный ковёр — кажется, он покрывает целую долину. Два силуэта идут по этому ковру, взявшись за руки. Эйриан не может узнать их. Затем эти люди — или уже другие — сливаются в поцелуе и растворяются во тьме, которая заливает шар. Эйриан узнает их уже после того, как шар гаснет, задержав картинку внутренним взором.

Что ж, думает она. Будем считать, что это было «да».

Сарра Макгаффин

Само собой, Хогсмид в ярмарочный день в середине урожайного августа полон людей и суеты. Улицы покрыты лужами, в которых отражается солнце, — гроза побушевала и успокоилась. Впрочем, на горизонте снова собираются тучи.

— Сарра, ты уверена? — в который раз спрашивает Кеннет. Видно, что ему немного не по себе. Ей, впрочем, тоже. Может, отложить это всё до лучших времен? Но внутренняя Сарра-провидица говорит, что не будет лучших времен. Сейчас или никогда. К тому же, они недурно заработали сегодня на ярмарке, а дети убежали на площадь глазеть на представление бродячих актёров. Внутренняя Сарра-которая-делает-всё-наперекор-матери добавляет, что сегодня — суббота. Идеально!

Кеннет правильно истолковывает выражение лица жены и тянется к дверной колотушке. Его рука замирает в дюйме от массивного кольца: оно украшено искусной резьбой в виде мужской головы. На самой двери — женская головка с приоткрытыми губами.

— Стучи уже, — поторапливает его Сарра.

Кеннет стучит, хотя вместо стука чёртова колотушка издает непристойные звуки поцелуев. Дверь распахивается, и в проёме появляется курносая девица с роскошной рыжей шевелюрой и с флейтой руках. Она с интересом оглядывает Сарру и Кеннета.

— Мы к мадам Натали, — выпаливает Кеннет, и девица запускает их внутрь. Супруги Макгаффины оказываются в знаменитом хогсмидском борделе, и их ведут прямиком в покои хозяйки.

Мадам Натали, статная француженка, сражает Сарру высокой причёской, поверх которой накинут шёлковый платок. Эта замысловатая башня из кос делает мадам чуть ли не великаншей. Сарре хочется подняться на цыпочки — она еле сдерживает порыв. Как дитё малое, сердито говорит она себе и чуть не прикусывает незримый язык. Хватит уже, мама, оставь меня в покое — я взрослая женщина и знаю, чего хочу. Она расправляет плечи.

— Госпожа Макгаффин. Как я рада снова вас видеть! — воркует мадам Натали

Кеннет смотрит на жену с недоумением. Сарра легко читает его взгляд. «Ты бывала здесь? В заведении мадам Натали? В борделе?», безмолвно вопрошает ее супруг.

— Когда я жила тут с детьми, мы не раз встречались с мадам Натали. В разных лавках, на ярмарке, — объясняет ему Сарра. Кеннет выдыхает, а мадам Натали слегка поднимает бровь. А у вас муж не без предрассудков, читается в её взгляде. Ну, уж какой есть.

— Чем я обязана визиту? — спрашивает мадам Натали. — Да вы присаживайтесь!

Сарра и Кеннет неуверенно опускаются в роскошные кресла, в которых можно делать только одну вещь — утопать. И Сарра утопает. Ей кажется, что она столько лет неслась невесть куда сломя голову и вот, наконец, ей впервые предложили просто присесть и отдохнуть. Окна завешены шторами — неужели тоже шёлк? Свечи мерцают в подсвечнике в виде обнажённой девы (Сарра быстро отводит глаза), а пряный запах благовония навеивает сонливость. Вот так бы и сидела весь день. Даже говорить лень — может, Кеннет изложит их дело? Она смотрит на мужа и понимает, что нет, не изложит. Утопание в кресле совсем лишило его способности излагать мысли. Так что Сарра выдаёт все сама.

— Мы с мужем хотели бы завести ещё одного ребёнка. Наша Ида пойдёт в Хогвартс – вы слышали, должно быть?

— Весь Хогсмид слыхал про вашу Иду, уж не сомневайтесь.

— И вот подумалось, что пока мы ещё… в силах…

— У меня всегда найдутся настойки, от которых ваши… силы не покинут вас до глубокой старости.

Сарра не решается бросить взгляд на Кеннета, но его румянец можно ощутить так же явственно, как благовоние, повисшее в комнате пышным облаком. Ох, уж эта мадам Натали.

— В общем, мы бы хотели ребёнка, и силы у нас есть, — отвечает она, подчёркивая слово «есть».  — Но хотелось бы именно девочку. Чтобы наверняка. Нашим детям взбрело в голову собрать всё, что говорит на этот счёт народ — и магглы, и маги. Знаете, сладости есть, ленты под подушку или, например, дождь…

Мадам Натали запрокидывает голову, от чего её причёска опасно вздрагивает, и смеётся.

— Дождь, ну конечно! Мой любимый предрассудок. Если бы в нём была хоть толика правды, то мужчины в этих краях уже давно перевелись бы. Это же Шотландия, мои любезные друзья. Здесь всегда дождь, — мадам Натали слегка отводит в сторону тонкие шторы. На её пальцах переливаются самоцветы. — Вот, взгляните! Утро было солнечным — но сейчас снова зарядило.

И в самом деле, за окном шумит дождь — Сарра и не заметила, когда он начался.

— Вы правильно сделали, что пришли ко мне, — продолжает хозяйка. — Уж поверьте, я не присоветую вам ждать дождя или западного ветра. Есть способы куда надёжнее. Многие пары получили то, чего хотели, благодаря моим заботам.

Дождь за окном звучит немного обиженно, зато ароматное облако в покоях ласково щекочет ноздри, а голос мадам Натали успокаивает и убаюкивает. Сейчас о нас позаботятся, сейчас за нас все решат…

 — Конечно, в этом вопросе не всё просто, — чеканит слова мадам Натали. — Уж не знаю, с кем мы берёмся соперничать — с богом ли, с природой ли — но эти силы не любят делиться властью. Не скрою, бывало так, что после всех стараний рождался ребёнок не того пола, какого жаждали родители. Если такое произойдёт, я верну вам все, что вы мне заплатите. Однако шансы на успех, когда за дело берутся мастера, необычайно велики. Только и вы должны подойти к делу со всей ответственностью! Вам придётся выполнить все мои предписания с точностью! Понимаете меня?

Сарра и Кеннет кивают головами, а мадам Натали продолжает.

— Есть и зелье — как не быть? Вы же знаете, — и она со значением смотрит на Сарру, — если у вас возникла какая-то женская проблема, то значит, у меня есть зелье, которое вам поможет. Не говоря уже о каком-нибудь… желании.

Тут она переводит взгляд на Кеннета, а Сарра вспоминает рыжую девицу в дверях и вспыхивает на секунду иррациональной ревностью, которая тут же утопает, как и сама она, в проклятом кресле. В этих покоях всё это воспринимается… само собой разумеющимся. Есть желания — есть и зелья. И есть мадам Натали, у которой есть эти зелья. Такова природа вещей, Сарра.

            — Но тут одного зелья мало — важно учесть ещё и личные циклы. У нас Диана сильна в нумерологии и астрологии: она просчитает всё до малейших нюансов, — говорит мадам Натали небрежно, а затем делает долгую паузу и добавляет совсем другим тоном. — Но главное — особенный настрой. Назовем это ритуалом. Некоторые маги воротят нос от ритуалов, но поверьте, в Бобатоне, где мне посчастливилось получить отменное магическое образование, в них знают толк. Ритуалы — это искусство, которое подвластно не каждому.

            Её тон не оставляет сомнений: уж кому-кому, а мадам Натали это искусство сдалось без боя.

            — Тут ведь что важно? Раскрыть вашу женскую силу, Сарра. Дать ей свободно течь и брать вверх над силой мужской. А тут мне равных нет. Я и одеяния вам подберу, и ароматы, и наилучшую позу… И девицы мои сыграют вам такую музыку, что женственность сама распахнёт все двери. Они у меня молодцы: Дафна играет на флейте, Годива — на лютне, а Диана — на хёрди-гёрди.

            Сарра слышит, как Кеннет начинает ёрзать в кресле, и понимает, что у неё пересохло в горле. Но всё-таки она задаст этот вопрос. Она собиралась с духом три дня и…

            — Скажите, а если мы хотим, чтобы девочка имела склонность к стихии воды, — выпаливает вдруг Кеннет. — Вы это тоже умеете?

            Сарра широко распахивает глаза. Она три дня собиралась с духом, а вопрос задал Кеннет. Вот уж не думала она, что у него хватит смелости вообще промолвить словечко в этих покоях. Удивил так удивил.

Похоже, что Кеннет удивил не только её. Мадам Натали замирает и безмолвно шевелит губами, словно читает молитву. Затем её тёмные глаза словно загораются огнём.

— Стихия воды? Признаюсь, не часто приходится иметь дело с такими желаниями. А вы непросты, господа Макгаффины! Впрочем, что же это я! Вы родители хранителя Грааля. Конечно, вы непросты. И ритуал вам нужен непростой. Тут ароматами и хёрди-гёрди не отделаешься, о нет!

Мадам Натали начинает ходить по комнате, и подол её бархатного платья шуршит от соприкосновения с ковром. Она замирает на мгновение, проводит пальцем по спине девы-подсвечника, шепча что-то в духе «Аделаида мне позавидует», и снова отправляется в шуршащий путь. Её охватывает не иначе как божественное вдохновение.

— Я вижу сочетание из зелий, которые вы будете пить попеременно в дни перед зачатием. Всё это по часам просчитает Диана. Я вижу воззвание к стихии воды! Дождь? Да, пусть будет и дождь! Мы задействуем и его! Я слышу особую мелодию! Я поручу моим музыкантшам разучить песню, которая будет звучать, как пение источника, из которого рождается река. Я вижу платье цвета морской лазури под солнечными лучами! Я вижу… о сколько всего я вижу! Это будет невероятный ритуал! Консонанс! У меня есть несколько редких манускриптов — надо будет заглянуть в них, чтобы подобрать наилучшие сочетания…

Мадам Натали продолжает говорить, а Сарра, наконец, решается скосить глаза в сторону Кеннета. Их взгляды встречаются. Впервые за многие года Сарра не может прочесть его взгляд. Это интригует. Что он ощущает, слушая речи хозяйки борделя? Та уже добралась до поз, которые она намерена предложить им принять во время ритуала. Кеннет ёрзает в кресле, а Сарра замечает, что у неё самой приоткрыты губы, и сердце стучит в груди.

Когда Сарра и Кеннет покидают заведение мадам Натали, дождь едва моросит, и солнце снова пробивается сквозь тучи. Они оставили в борделе немалый задаток, а также из них вытрясли всевозможные даты и детали, которые необходимы Диане для расчётов. Теперь они бредут по улице в сторону площади, не глядя друг на друга, но Сарра явно ощущает, что облако загадочности, которое выросло вокруг мужа, пока он утопал в кресле мадам Натали, никуда не делось. Ей хочется прикоснуться к нему рукой. К облаку. Впрочем, к мужу тоже.

Когда они проходят мимо лавки ингредиентов для зелий, дверь распахивается, и их окликает Филлида О’Брайан, профессор гербологии из Хогвартса.

— Любезные мои, не проходите мимо! Как вы, как ваши милые дети? Старший уже и вовсе не ребёнок, а женатый мужчина, подумать только! Да заходите же, расскажу вам новость.

Они покорно заходят внутрь, и лавочник Хэмиш О’Брайан, ставший недавно супругом профессора Филлиды Спор, тут же наливает им сидра. Новости так и сыплются на них, да не одна, а целый ворох. Впрочем, большую часть они уже услышали на ярмарке — и про ремонт Хогвартса, и про новых учителей, и про старых учителей, которые посмели жениться и слова никому не молвить. То ли дело О’Брайаны! Всё честь по чести — весь Хогсмид гулял на их свадьбе. Сарра потягивает сидр, поглядывая на Кеннета, который вежливо кивает профессору О’Брайан и иногда выдаёт «угу».

— Так вот, я что вам сказать хотела! Нашу Грайне Долан знаете? Девчушку из Ирландии, которая на одном курсе с вашим сынком учится? Так вот, у её родителей яблочные сады на юге Ирландии. Они сидровары. Недавняя буря прошлась по садам с невиданной силой — все яблоки сорвало! Их нужно срочно убрать, да только Доланы не справляются. Наши туда отправились — все, кто был в Хогвартсе, и родители учеников тоже, но пока всё равно нужны помощники. Не хотите присоединиться? Там весело сейчас, да и на сидр Доланы не скупятся. Вам налить ещё? Мы с супругом там тоже были — вот только на ярмарку и вернулись сегодня. Отправляйтесь — не пожалеете!

Сарра хочет сказать, что, мол, у нас же дети, а потом вспоминает, что Эли действительно уже не ребёнок. Оставить Саймона на него, Эйриан и Иду на пару дней и махнуть в Ирландию собирать яблоки — нет ничего проще. Вдвоём с Кеннетом. Облако загадочности вокруг её мужа пропитывается парами сидра и становится более прозрачным. Их взгляды снова встречаются. В этот раз всё предельно ясно. Ирландия так Ирландия.

Через какое-то время сочное облако просачивается в мысли Сарры, и её ипостась, та самая, которая-делает-всё-наперекор-матери, сочиняет план. Пока Филлида о чём-то увлечённо рассказывает Кеннету, размахивая руками и смеясь собственным шуткам, Сарра говорит, что ей нужно пополнить запасы ингредиентов, раз уж они тут, и отводит в сторону Хэмиша. Он поднимает брови, когда слышит её список, а потом, не сказав ни слова, уходит в глубины лавки и вскоре возвращается с несколькими туго набитыми мешочками. Ещё один важный ингредиент Сарра наверняка найдёт в лесу возле Кардроны.

Ида Макгаффин

Папа и мама с виноватым видом говорят, что им нужно кое-что купить и оставляют нас на площади смотреть представление бродячих артистов-магглов. Саймон пробивается к самому краю повозки, которая без всякой магии превратилась в настоящую сцену. Я следую за ним, а за мной — Эли и Эйриан.

— Магглы в Хогсмиде… Дожили, — ворчит Дуглас Фергюссон, хозяин таверны, да так, чтобы его слышали все собравшиеся.

— А хоть бы и магглы, — задорно отвечает ему портретистка Тэгвен, подмигивая мне и Саймону. — Лишь бы развеселили честной люд. Субботняя ярмарка — да без представления? Куда ж это годится?

— Королева Кристина дружит с магглами или хотя бы пытается, — тихо говорит Эйриан Эли. — А хогсмидские трактирщики считают себя выше этого.

— Ну ты сравнила, — так же тихо отвечает ей Эли. — Им нужно время привыкнуть к самой мысли.

— Попридержи язык, Фергюссон, — кричит винодел Фердинанд Тибо. Он смешно произносит «Фергюссон» на французский манер. — Со мной тут мой друг Жан…

— Джон, — поправляет его стоящий рядом невысокий лысый мужчина, одетый по моде магглов. Тибо не обращает внимания на исправление и продолжает.

— И он будет теперь вести с нами торговлю! Давно пора! У него такая мальвазия, Фергюссон, что ты, mon ami, будешь первым молить его привезти ещё бочонок. А уж когда мы научим магглов разливать вино по бутылям… Да весь мир будет у нас в бутылке с мальвазией, вот увидишь, Жан. И ты, Фергюссон, тоже!

Трактирщик собирается что-то ответить на эту тираду, но тут на сцене появляются актёры, и перебранка сходит на нет. Я замечаю, что за спиной лысого господина-маггла прячется мальчишка моего возраста или чуть младше. Но я тут же забываю про него, потому что на сцене громко трубят в трубу, и представление начинается.

Когда-то в Кардрону заезжали артисты — всего один раз на моей памяти. Они ставили «миракли» — кажется, так они их называли. Представление запало мне в душу — там было про изгнание Адама и Евы из Рая, про Христа, который кормил бедных хлебом и рыбой, и страшная пьеса про Апокалипсис, во время которой кое-кто из детворы разрыдался. Но нынче в Хогсмиде артисты разыгрывают совсем другие истории — про козни пройдох-монахов и ушлых купцов (хогсмидские обитатели, довольные обильной выручкой на ярмарке, одобрительно свистят), про глупых старых мужей и молодых жён, которые ловко наставляют им рога (судя по свисту и улюлюканью, жители Хогсмида одобряют и эти истории) и про Оксфордских студентов, чьи проделки с чужими женами кажутся мне особенно непристойными (но площадь то и дело взрывается смехом). Кажется, Саймон хохочет громче всех, хотя где ему понять, что происходит! Я замечаю, что мальчик, который прятался за лысым магглом, подобрался к самой сцене, позабыв про свою робость. Как и Саймон, он не может отвести глаз от происходящего на повозке. У актёров есть своя магия, как ни крути. Даже если они магглы.

Интересно, куда мама с папой запропастились? Накрапывает дождь, и Эли с Эйриан выставляют Репелло надо мной, Саймоном и мальчишкой-магглом заодно. Я слышу, как они перешёптываются про хогвартскую рождественскую постановку. «Конал в роли леди Рагнель заткнул бы их всех за пояс», говорит Эйриан, и Эли улыбается в ответ. Скоро и я смогу разделить с ними шутки про хогвартскую жизнь. Я смотрю на мальчишку, который просто пожирает глазами актёров, и думаю, что ему не попасть в Хогвартс и не узнать, как талантливы его ученики. Хотя, если найдётся кто-то, кто захочет поделиться с ним магической силой… Этьен ведь именно этого и добивается — дать каждому шанс стать магом. Интересно, Шляпа отправит меня в Рейвенкло? Я уже почти научилась выставлять Репелло и уговорила родителей купить мне вторую палочку, как посоветовал Этьен. Куда же, если не в Рейвенкло?

Представление подходит к концу, и толпа рассеивается. Саймон и маггловский мальчик всё ещё крутятся у повозки. «Джеффри! Нам пора!» окликает мальчишку отец, и тот немедленно убегает. Кажется, он совершенно не заметил, что над ним висела магическая защита от дождя. Эли и Эйриан берут Саймона за руки и бегут через площадь, поднимая его над лужами. Слушая его вопли восторга, я бреду за ними, сильно отстав. Я вытаскиваю свою ивовую палочку и говорю «Репелло!». Из палочки вылетает нечто незримое — я ощущаю вибрацию магии и вроде бы улавливаю очертания щита. Он прямо передо мной — я пытаюсь перевести его верх, чтобы он защищал от дождя, но чары тут же рассеиваются. Нечего расстраиваться — сейчас вышло гораздо лучше, чем в прошлый раз. Внутренне ликуя, я бросаюсь догонять остальных, задевая лужи и поднимая брызги.

Вечером того же дня мама выставляет всех из комнаты с очагом — говорит, что ей нужно сварить особое зелье. Папа и мама вернулись из Хогсмида в каком-то новом, непонятном мне настроении. Наверное, это предвкушение — они собираются на несколько дней в Ирландию, помогать со сбором сорванных бурей яблок. Вскоре после возращения из Хогсмида мама снова запропастилась куда-то на целый час, а сейчас она обосновалась с котлом у очага.

Конечно, мы все попросились собирать яблоки в Ирландию, но родители сказали «нет», не объяснив почему. Кажется, они избегали при этом смотреть друг на друга. Тогда Эйриан спросила, можно ли снова наведаться в Уэльс — мол, соскучилась уже по братцу. А скоро в школу! Когда Эйриан опять увидит Гвина, он уже будет ходить и лопотать на своём языке. Взгляд мамы затуманивается на секунду. Но потом она спрашивает, смогут ли они безопасно перенести туда Саймона и следить за ним во все глаза. Эли заверяет маму, что с его портоключами Саймон долетит до Уэльса как на крыльях феникса, а уж там они с него глаз не спустят. «Там же сейчас столько родственников,  — добавляет Эйриан, — что нас ещё и отгонять от Саймона будут. Всем захочется понянчиться с таким милым ребенком».

«Милый ребёнок» уже спит — набегавшись, наоравшись и насмотревшись на представление, он растерял все силы. Даже не пришлось укладывать — заснул прямо за ужином. Отец выходит из дому со словами, что нужно кое-что подлатать и заделать после бури. Меня беспокоит их настроение, и я кладу руку на стену. Я бы и не заметила, что делаю это, но Саймон столько раз «докладывал» всем про этот мой жест, что я и сама стала обращать на него внимание.

Сама знаю, зачем я это делаю. Я вовсе не разговариваю с домом. Но прикосновение к стене даёт опору и успокаивает. Становится легче понимать, что происходит вокруг. Иногда  всё кружится и ходит ходуном, и дом готов поделиться своей устойчивостью. Пока я держу руку на стене, то ощущаю запахи, которые тянутся из котла матери. Эли и Эйриан тоже выскальзывают из дома, говоря, что хотят пройтись. Они пожелаю мне спокойной ночи, и появляется ощущение, что мне сейчас не стоит напрашиваться с ними.

Ароматы так и манят. Я узнаю запахи крапивы и дягиля. Мне ужасно хочется побыть сейчас с мамой. Я скучаю по бабке Макгаффин и её зельям. Мой внутренний сосуд быстро нагревается. Я тихо подбираюсь к маме, которая отсыпает из мешочка что-то мелкое и жёлтое.

— Что это? — не выдерживаю я.

— Янтарная пыль, — отвечает мама после некоторого колебания.

— Ух ты! Можно мне посмотреть? Не помню, чтобы бабка её использовала.

— На, смотри, — отвечает мама. Она словно решает, прогонять меня или нет. Как же её уговорить?

— Может, я помогу тебе отмерять? Сколько её нужно?

— Помоги, что уж. Надо полнапёрстка — мне и правда нелегко отсыпать. А у тебя глаза молодые да зоркие.

— Я всё для бабки отмеряла! — говорю я, беря в руки янтарную пыль и напёрсток. — Это я хоть с закрытыми глазами!

— Умница, — говорит мама слегка рассеянно.

Янтарная пыль сыпется легко и ласково — кончиком пальца я подбираю несколько пылинок со стола, куда их просыпала мама, и рассматриваю, поднеся близко к глазам.

— Говорят, в Гданське её постоянно использовали для магии. Там на побережье янтаря много, — говорит мама, доставая из другого мешочка несколько засушенных листьев. Кажется, я уже видела такие — в кабинете зельеварения в Хогвартсе, когда заходила туда с госпожой Кэррик. Перед глазами плывет воспоминание: высокая прозрачная склянка с сухими листьями, подписанная красивым почерком «горячительное дерево».

— Листья горячительного дерева? — спрашиваю я.

— Точно. И откуда ты всё знаешь?

— Я видела их в Хогвартсе. Только не знаю, для чего они.

— Да много для чего, — уклончиво отвечает мама, заправляя волосы под косынку. — А помешай-ка пока зелье. Медленно, посолонь. Мне тут кое-что надо вычислить.

Пока я мешаю, она разворачивает пергамент и макает перо в чернила. Потом замирает, задумавшись. Сочиняет формулу! Бабка всегда делала это в уме — чем дальше, тем чаще я ей помогала, подчас придумывая всё целиком. Вот бы и маме сейчас помочь…

Она снова поглядывает на меня, словно колеблется и не может принять решение. Я отворачиваюсь и сосредотачиваюсь на помешивании. При этом мой внутренний котел кипит и чуть ли не переливается. Ужасно хочется помочь маме по-настоящему. Но для этого нужно знать, что это за зелье.

— Ох, чуть не забыла! — спохватывается мама. Поднимается и выбегает и комнаты. Вскоре она возвращается с мухомором в руках. — Красавец, правда?

Я чуть не останавливаюсь от удивления, но беру себя в руки и продолжаю помешивать.

— Мам, разве он не ядовитый? Ты же нам даже трогать их запрещаешь!

— Ядовитый, — вздыхает мама. — Но если правильно его использовать…

Она замораживает мухомор Фригусом, а потом сразу размораживает Фервеско. Затем брызгает чем-то из склянки. Кажется, это эликсир бодрости. Как интересно!

— Вот теперь он готов, — говорит мама и бросает гриб в котёл целиком. — Ида, мешай уже в другую сторону.

Сама она возвращается к пергаменту. Пока мама выбегала за мухомором, я не вытерпела и заглянула в её записи. Там было несколько слов на неизвестном мне языке. Что же это за формула такая?

Мама ловит на себе мой взгляд и вздыхает.

— Мне бы стоило отправить тебя спать, Ида. Наверное, так было бы правильнее, — говорит она непривычным тоном. Я сжимаюсь, и внутренний котёл шипит по-змеиному. — Но так бы поступила моя мама, а мы с ней не ладили. Поэтому я сделаю иначе.

Я выдыхаю, и котёл тут же прекращает змеиться. Мама продолжает говорить.

— Этот рецепт мне пришлось просто-напросто стащить у матери. Она в жизни бы мне его не дала. Она всё твердила, что негоже еврейской девушке использовать любовную магию, а сама порой варила вот это самое зелье. Да не смотри на меня так — это не приворотное. Это старинное еврейское зелье для разогревания страсти. Даже не так… Для создания особенной страсти — незабываемой. Вот как кубок или ещё какой-то артефакт. Его действие недолго, но хватает, чтобы свело с ума и тебя, и твоего возлюбленного. На несколько часов. Но помнить потом будешь долго.

Я таки прекращаю помешивать зелье. Но осознаю это только тогда, когда мама нежно внимает у меня ложку из руки и накладывает на неё заклинание. Ложка продолжает помешивание без нашей помощи, а мама ведёт меня к столу.

— Взгляни сюда.

— Что это, мам? Я ничего не могу понять.

— Это слова на древнем еврейском языке. Я и сама его не знаю. Язык, на котором говорили в моей семье, был другим.

— А зачем эти слова? Разве формулу нельзя сложить на своём родном?

— Формулу нужно составить из заданных слов. Знать язык не обязательно — достаточно переставить буквы в словах и слова во фразах так, чтобы тебе самой понравилось. В прошлый раз мне это удалось, хоть и не сразу.

— В прошлый раз?

— Я варила его раньше… один раз.

Я не стала спрашивать больше, а глянула снова на слова. Они были довольно короткими, хоть и непонятными. И если переставить вот тут и…

— Я знаю этот взгляд, — усмехается мама. — Уж сколько раз видела его на лице Эли, да и на твоём тоже. Особенно когда вы заводите разговор про Этьена.

Кажется, моё лицо заливает краска. Ведь я как раз думала о том, как бы он переставил эти слова.

— Ну, покажи мне, что ты хочешь поменять?

Я указываю на буквы, которые так и просятся стать в другом порядке. Мама переставляет их, а затем увлекается и вскоре переписывает текст целиком. Перечитав его несколько раз про себя, она удовлетворённо кивает.

— Что ж, где мой харойсес, последний ингредиент…

— Харойсес?! — повторяю я незнакомое слово.

Мама с улыбкой открывает горшочек, который мне знаком. Недавно она перетерла сушёные фрукты с первыми поспевшими яблоками и грушами, добавила орехов, специй и вина и не велела нам прикасаться к горшочку до осени. Но мы, честно говоря, не выдержали и утащили по маленькой ложечке каждый. Я снова краснею — хоть бы наше воровство не сказалось на мамином зелье.

— Хм, кто же это таскал потихоньку мой харойсес? Не иначе как докси забрались в чулан, — смеётся мама и зачерпывает ложкой щедрую порцию смеси. Я ощущаю, как рот наполняется слюной, но тут же перестаю думать о лакомстве, так как мама произносит переписанный ею текст. При этом мамины глаза сияют, а голос звучит чуть ли не зловеще. Нет, не зловеще. Это настоящий колдовской голос. Она никогда не разговаривает таким тоном. Харойсес падает с ложки в котёл с последним словом, и всё зелье словно глотает его с жадным удовольствием. Поверхность варева становится гладкой, с лёгким дымком. Мама протягивает мне ложку, на которой осталось немало… – ну вот, я уже забыла, как это называется.

— Можешь облизать, если хочешь.

Я осторожно кладу ложку в рот, и резкий пряно-сладкий вкус врезается мне в память, чтобы остаться там на долгие годы. Вместе с этим вечером и разговором с мамой.

— Мам, как ты думаешь, я попаду в Рейвенкло? — тихо спрашиваю я, облизывая губы.

Мама смотрит на меня, склонив голову на бок.

— Ты ведь помнишь, — отвечает она после долгого молчания, — что им осталось учиться всего только год. А тебе — ещё шесть лет после их выпуска.

Им. Конечно, мы обе знаем, о ком речь. И тон у мамы — совсем как у Кристины Кэррик когда-то. Она сказала тогда: «Но всё же, как мне кажется, должен быть и твой собственный голос, который только твой, а не продолжение кого-то или чего-то другого». Ведьма Ида внутри смотрит на своё отражение в гладкой поверхности зелья во внутреннем котле.

Кеннет Макгаффин

Куда же время девается, недоумевал Кеннет, когда они с Саррой наконец приготовились прикоснуться к портоключу, выданному им Филлидой О’Брайан. С утра же собирались в путь, но пока разобрались с хозяйством, пока убедились, что дети благополучно перенеслись в Уэльс, пока натянули одежду получше да уложили в сумки то да сё, так уже и солнце перевалило за полдень.

— Чего мы вырядились-то? — спросил Кеннет супругу уже не в первый раз. — Не на свадьбу же, а яблоки собирать.

— Да ты, сдаётся, слушал госпожу О’Брайан, но не слышал, — отвечала Сарра, оправляя новое платье, купленное накануне. — Они все там больше гуляют, нежели яблоки собирают. Все равно что на свадьбе.

Кеннету показалось, что и косынка новая — вроде бы не видал раньше такую белую и кружевную. Чёрные локоны выбивались из-под неё пуще прежнего, а светлый лён платья делал фигуру Сарры полнее и мягче. Так и хотелось прикоснуться рукой к ткани. Однако надо было сосредоточиться — им предстояло сложное перемещение в два этапа, а затем — работа. Хотя, если Сарра права, и это больше гуляние, нежели работа…

— Ну, готов уже?

— Да я давно уже готов, тебя только и жду.

Эли сделал им обоим талисманы, облегчающие перемещение на большое расстояние, но всё равно Сарра сильно побледнела и чуть ли не хватала ртом воздух, когда они оказались на пустынном побережье на севере Ирландии. Пришлось ждать полчаса, пока она решилась на вторую часть пути. Вот что значит почти без магии в детстве, думал с досадой Кеннет. Теперь не самые сильные чары порой сбивают её с ног. И что было в голове у её матери? Впрочем, Кеннет не любил вспоминать о своей тёще, и сейчас он быстро выбросил её из мыслей.

Перемещение на юг далось Сарре не легче — без Элиного талисмана пришлось бы совсем худо. Она со вздохом опустилась на траву возле дома, перед которым они очутились, и пока Кеннет сам справлялся с головокружением, к ним подбежала какая-то женщина. Аккуратно обняв Сарру и положив её руку на свое плечо, она помогла ей подняться.

— Сейчас, потерпите немного, — проговорила женщина. Кеннет наконец пришёл в себя и узнал профессора Госхок, преподавательницу заклинаний из Хогвартса.

Спустя мгновение из дома выбежал мужчина с вопросом «кому?», а потом со словами «а, понял» подошёл к Сарре и протянул ей кружку.

— Нет, не сидр, — огрызнулся он, обращаясь к профессору Госхок. Кеннет озадаченно поглядел на мужчину — вроде бы ему никто вопросов не задавал. Когда Кеннет подошел к ним, чтобы взять Сарру под руку и помочь ей выпить зелье (укрепляющее, объяснил ему мужчина, в котором Кеннет узнал профессора зельеварения), он заметил, что тот со значением посмотрел на небо, словно напоминая о чём-то профессору Госхок. Та в ответ закатила глаза и вздохнула.

Пару раз почесав себя в затылке, Кеннет решил выбросить из головы этих двоих с их безмолвными разговорами. А там уж их затащили в дом, где они перекусили и оставили вещи, а затем выбрались на задний двор, откуда открывался вид на далёкие скалы и морскую гладь. Здесь стояли скамьи, а на траве лежали пледы, и везде люди, люди — множество знакомых и незнакомых Кеннету магов. Они шумели, распивали сидр, словом, гуляли. Сарра пришла в себя, Доланы поблагодарили их за то, что они тоже пришли им на помощь, и вскоре у них в руках оказались кружки с сидром.

— Это что ж вы им наливаете так сразу? — услышал он знакомый низкий женский голос. Профессора Ягу с её странным акцентом Кеннет не спутал бы ни с кем, даже если бы ему завязали глаза. Она подбоченясь сидела в самом центре сборища, держа в руке особенно увесистую кружку, и оглядывала магов, будто королева подданных. — Они ж у нас только прибыли, так что им нужны ясные головы. Яблочки собирать. Поскольку я уже не могу — если я увижу ещё хоть одно яблоко, я за себя не отвечаю. Вот вроде смотрю сейчас на вас, друзей любезных, а вижу только яблоки.

— Это все сидр, Зореслава, а не тяжкий труд, — сказала со смехом седовласая женщина с ямочками на щеках. Профессор Дервент, подумал Кеннет, наставница Рейвенкло. Что ж она преподаёт-то? Позабыл. — Кстати, я вам уже говорила, что на латыни слова «яблоко» и «зло» отличаются столько долготой главного звука — mālum и malum?

— Всего лишь раз пять, — прокричал кто-то, а Кеннет вспомнил, что Фабиана Дервент преподаёт латынь.

— Так вот, — продолжала Фабиана, нисколько не смутившись, — знаменитое mālum discordiae, яблоко раздора, — это ещё и игра слов…

— За что непременно надо выпить, я считаю, — воскликнул профессор зельеваренья. —  За бесконечные и злобные яблоки и за их новых сборщиков!

Кеннет хлебнул сидра и, наконец, расслабился. Шутки продолжали лететь со всех сторон, но он быстро перестал пытаться их понять. Потом рассказывали байку о русалке, которая любила яблоки, и потому смекалистый моряк возил их ей, чтобы она взамен обеспечивала ему хороший улов. Потом распевали песни, потом снова шутили. Кеннет поглядывал на Сарру — та полностью пришла в себя после зелья и раскраснелась. Он смотрел, как она бросала взгляды то на одного остряка, то на другого, и порой хмурился.

— Может, и правда нам не стоит тут засиживаться? — шепнул он жене. — А то недолог час — нас совсем развезёт, и станет не до яблок.

Сарра кивнула в ответ и поставила кружку на скамью. Профессор Госхок, которая сидела рядом, заметила это и обернулась к ним двоим.

— Если вы собрались посмотреть на сады, мы с Меалланом можем вас провести, — предложила она. — Мы всё равно собирались туда наведаться сегодня ещё раз.

— Будем благодарны, — учтиво ответила Сарра, и Кеннет подивился перемене в её голосе. Точно что на свадьбе.

Все четверо поднялись.

— Неужели ты ещё не насытилась яблоками, заклинательница ты наша неугомонная? — прокричала им вслед профессор Яга.

— У нас занятие, — ответила профессор Госхок с улыбкой.

— Ах занятие! Ну, раз так… то оно, конечно. Иные магию воды у озёр постигают или на морском берегу, но это же позавчерашний день. То ли дело яблоки!

— Зореслава!

— Да молчу я, молчу. Удачи вам там… в занятиях.

Пока профессор Госхок и профессор О’Донован вели Сарру и Кеннета к дальним садам, они рассказали, что на самом деле яблоки уже давно были бы собраны, если бы маги меньше болтали да больше делали. Но всем нравилось нежиться здесь на зелёной ирландской траве и предаваться праздности, лишь изредка принося пользу. Уж сколько за это время прозвучало легенд и сказок о яблоках — каждый жаждал переплюнуть другого в мастерстве рассказчика. А сколько песен спето — и про яблоки, и про сидр, и про яблоки и любовь, и просто про любовь без всяких яблок, а где про любовь, там и про смерть, конечно... в общем, всего не перечислить. А уж сидр…

— Я, наверное, как и Зореслава, год после этого не смогу смотреть на яблоки, — пожаловался профессор О’Донован. — Особенно после той игры, когда надо было вылавливать их из чана зубами. Ах да, игр с яблоками, оказывается, не меньше, чем легенд.

— Мы, я вижу, много пропустили, — усмехнулась Сарра. И добавила, обращаясь к профессору Госхок. — А вы обучаетесь магии воды?

— Да. Профессор О’Донован любезно согласился взять меня в ученицы.

— Угу, — вставил её наставник. — Профессору О’Доновану, считайте, любезно нож к горлу приставили — учи, мол!

— Скажи спасибо, что всего лишь нож — могли ведь и яблоко в горло засунуть.

— Так это же было до яблочного безумия! Меня тогда было яблоком не напугать.

— Ладно. Прибережём этот способ на будущее, — ответила профессор Госхок и спохватилась. — Извините Мерлина ради, мы совсем тут потеряли рассудок. Не можем и двух фраз связать без яблочных вставок. Словно заколдовали всех. И, что бы Зореслава ни говорила, это сделала вода. Вот, сами поглядите.

В ближних садах, вдоль которых они шли, то и дело встречались большие корзины, доверху наполненные яблоками. А дальше… Дальше начиналось невероятное. Кеннет понял, что они дошли до дальних садов, куда собиральщики ещё не добрались. Сарра восхищённо вздохнула. Травы не было видно. Землю скрывал сплошной ковёр яблок, который расстилался перед ними, покуда хватало зрения. Яблочный ковёр казался удивительно ровным — словно его выстлали нежные руки фейри. Плоды лежали бок о бок, без просвета, без конца и края. Солнце уже клонилось к западу, заливая яблочный край золотисто-розовым светом, а тёплый летний воздух благоухал и словно искрился. Кеннет и Сарра замерли на месте.

— Это ураган постарался, — объяснила профессор Госхок. — После грозы все яблоки плавали в воде, а затем она ушла, укладывая их в этот замечательный ковёр. Что ж, мы вас тут оставим. На другом краю сада, который расположен ниже, остались более мокрые участки, чем этот. Нам туда. А вам — весёлого сбора.

Они ушли в западном направлении, и Кеннет заметил, как они взялись за руки — простым и естественным жестом, словно проделывали это уже много раз. Затем он перевел глаза на Сарру. Она заправила пряди под косынку и подмигнула.

— Ну что, муженёк. За работу?

Работа — это дело привычное. Корзины велики, яблочные ковры бесконечны, но когда в руках палочка, то за чарами дело не станет. Сначала они старательно заполняли корзины: Сарра — одну, а Кеннет — другую. Затем начали соревноваться в том, кто сможет поднять левитацией больше яблок за раз. Они тайком перетягивали яблоки из чужой корзины в свою, пока другой отворачивался. Закатный свет наливался яркими цветами, и аромат яблок пьянил так, что хотелось кричать, просто кричать невесть что, во всю глотку — пока не сорвётся голос. Или даже спеть. Что там за песню они орали про яблоки?

Белая косынка и платье Сарры, казалось, впитывали в себя вечерний свет. Кеннет вдруг заметил, что он уже давно ничего не делает, а просто стоит и пытается вспомнить слова песни, глазея при этом на собственную жену, как маггл на святые мощи. Сарра тоже перестала возиться с яблоками и впилась глазами в Кеннета. Затем её румянец усилился — впору яблокам позавидовать — и достала что-то из складок платья. Это была небольшая склянка с какой-то жидкостью.

— А я вчера зелье сварила, — сказала она просто.

Он сразу понял, какое, и кровь застучала в висках.

— Что, прямо тут, среди яблок? А если кто-то…

— Всем остальным не до нас. Ты же видел, кто чем занят. Мы тут хоть демона вызвать можем — никто и не заметит.

— Давай уж без демонов, что ли? Твоё зелье похлеще будет.

— Без демонов, так без демонов, — сказалв Сарра, а затем, усмехнувшись, добавила: — Хотя я бы не отказалась от лазурного платья и хёрди-гёрди.

И тут Кеннета прорвало. Наконец-то у него нашлись силы поговорить об этом.

— Слушай, Сарра, я там у мадам Натали боялся показаться профаном, но скажи мне… ты и правда стала бы… любиться со мной, пока вокруг скакали бы девицы с дудками? Это ж…Мерлин знает что такое!

— Мерлин, может, и знает, а мы с тобой, деревенщина неотёсанная, не узнаем, —  весело сказала Сарра, откупоривая склянку и делая глоток. — Так профанами и останемся, и знаешь почему? Потому что мы наше дитя воды сотворим здесь и сейчас. Понятно тебе? Пей!

— Что, без расчета циклов? — спросил Кеннет, делая глоток и ощущая лёгкое жжение в горле. — Ох, ну и пойло!

— Без расчётов, — ответила Сарра, притягивая к себе мужа. — Я уверена, что сейчас — и есть лучшее время.

Кеннет ощутил тягучее сладкое послевкусие во рту. Голова шла кругом, а закатные облака вокруг начали превращаться в гигантских девиц с музыкальными инструментами. В горле снова запершило — это были слова песни, которые рвались наружу.

— Кажется, — хрипло сказал он, стягивая с жены платье. — Кажется, я сейчас спою. Они как раз играют подходящую мелодию.

— Кто они?

— Да девицы же, — и Кеннет махнул головой в сторону облака-Дианы, которая усердно вертела ручку небесного хёрди-гёрди. Затем он впился губами в шею жены, напевая при этом первую строку песни.

— Ну, ежели ты будешь петь, тогда целовать буду я. А ну-ка, прислонись к дереву. И почему ты все это ещё не снял…

Лёгкий дождь сорвался с небес, хотя солнце не прекратило светить, а затем на востоке протянулись арки двойной радуги, на которую немедленно уселись облачные музыкантши. Кеннету казалось, что он несётся вниз по яблочной реке, приближаясь к водопаду, не прекращая при этом петь, и слова песни запутывались в чёрных волосах Сарры, скользили по её телу и проникали во все его тайники. Яблоки были одновременно волнами и куплетами, в которых постоянно менялись слова, но он успевал выхватить правильное и спеть его, попадая в такт крикам и стонам его жены. Когда песня закончилась, сорвавшись с водопада и рассыпавшись на тысячи яблочных брызг, то его какое-то время медленно кружило в прозрачной воде, раскрашенной бликами закатного света, а затем… А затем началась новая песня, и яблоки сверкали, собирались в новые куплеты, рассыпались и падали в воды, и плыли, и неслись, и обгоняли друг друга, и сталкивались в водоворотах, а небесные девицы играли так, что обе радуги дрожали и ходили под ними ходуном.

Когда они оба пришли в себя, стояла тёплая августовская ночь, и над ними переливалось и очень тихо напевало яблочно-звёздное небо.

Э пилог

Пойдём со мной, читатель. А ещё лучше — полетим. Как насчет портоключа в этот раз? А то лететь из Ирландии обратно в Хогвартс долго. Тут и ястреб устанет, если не от дороги, так от нашего с тобой присутствия.

Вот яблоко, немного примятое, но в целом ещё очень даже годное. Для портоключа — в самый раз. Портус! На счёт три – прикасайся! Последний взгляд на опустевшие сады — и ближние, и дальние — глоток сидра на дорогу и… раз… два… три!

Не укачало? Одним рывком такой путь — не каждому под силу. Давай-ка присядем тут на скамейке с горгульями во внутреннем дворике и переведём дух. «Шастают всякие, — недовольно ворчит левая горгулья. — Не дают спокойно насладиться зрелищем полного разгрома». «Ещё и сидром пахнут, — добавляет правая. — А нам принесли?»

Разгром тут и в самом деле немалый. С начала августа замок перестраивается: растёт новая башня, уже на треть готовая, обретает форму новое крыло. Всюду строительные леса, материалы, огромные каменные глыбы, пыль, шум… А знаешь, читатель, давай перемотаем время вперёд? Если ты пришёл в себя после перемещения, конечно. Поехали?

Вот пролетает мимо сентябрь. Замок наполняется гомоном учеников, первокурсников распределяют по Домам, а новая башня всё растет. Знаешь, что ещё растет? Животы двух наших героинь. В сентябре уже многие замечают, что профессор Госхок ждёт ребёнка — видишь, вот она рассеянно проходит мимо нас. А вот про беременность Сарры пока никто не знает — это я уж тебе по секрету.

Пролетает в вихре листьев октябрь, и ремонт приближается к концу. Хогвартс замирает в ожидании гостей. Сразу после Самайна (видишь огоньки на верхушке новой башни? Кто-то из учеников развлекается там магией в канун праздника) в замок являются делегации из двух других известных школ. В замке становится тесновато — хорошо, что достроили новое крыло.

В ноябре все только и говорят, что о первом испытании, и вот оно случается, богатое на сюрпризы. А после него все сразу начинают готовиться к рождественскому балу с постановкой (можно подумать, что именно ради него и затевается этот самый Турнир). Когда в декабре начинают топиться хогвартские бани, ароматы долетают, кажется, до самой верхушки новой башни. А вот и Сарра Макгаффин на балу — теперь уже заметно, что и она ждёт ребёнка. Мало нам, что ли, Макгаффинов, шепчут некоторые. Того гляди, весь мир заполонят!

Снежный январь пролетает в подготовке ко второму испытанию, а на границе января и февраля в мир является новое дитя. Рождение этого ребёнка сопровождается чудом, о котором потом будут ходить самые немыслимые слухи. Впрочем, это уже другая история.

В конце февраля ученики трёх школ снова меряются магическими силами, и многие уходят после этого испытания недовольными, а на пиру разгорается настоящая перебранка. Если честно, всем ужасно хочется весны.

И весна приходит, пусть и не сразу, пусть и нехотя, пусть и после невероятного ледяного дождя, но как-то утром все просыпаются, смотрят в окна и ощущают её незримое присутствие. Март приносит кому-то радость, а кому-то боль, а затем апрель погружает замок в знакомое весеннее безумие. Самое время варить отворотные зелья.

А вот, наконец, и май, ради которого мы прокручивали вперёд время. Что тут творится в Белтайн — я и описать боюсь. Но придёт время, соберусь с духом и опишу — это, конечно, тоже другая история. А сейчас скажу просто, что в мае у супругов Макгаффинов рождается дитя воды. Впрочем, для них это пока просто дитя — маленькая горластая девчонка, за которой надо ухаживать, как за любым другим ребёнком, попавшим в наш мир вечных неурядиц. Но если мы заглянем сквозь хрустальный шар в будущее, то увидим, что девочка со временем станет магом воды, и много пройдёт лет, прежде чем пытливые умы вспомнят про историю того августа и попытаются разобраться, что же произошло и как. И что это значит для целей Конфигурации.

А значит это очень много. И когда выросшая Ида и её супруг решат проверить догадку, которая изменит впоследствии жизни тысяч людей, она достанет рецепт маминого зелья и всмотрится в полустёртый текст на пергаменте. Затем приложит руку к стене своего дома, чтобы успокоиться и сделать всё как следует. И почувствует аромат яблок, разлитый в воздухе…

…который, надеюсь, ощутишь когда-нибудь и ты, читатель, если, конечно, захочешь стать родителем чудесного ребенка. Что вовсе необязательно значит дитя воды или вообще дитя из плоти и крови. Какие только чудеса не рождаются в этом мире! Так пусть нас несут к ним яблочные реки под звуки небесных хёрди-гёрди. Ты ведь узнал в этой фразе тост, мой проницательный читатель? Где там у тебя припрятан сидр?