Work Text:
Мо Жаню семь, когда он первый раз сбегает к храму и встречает его. Матушка опять пропадает на заработках, и он, сделав дела по дому, предоставлен сам себе. В общую компанию его не берут: он же бедный — у него и игрушек-то нет. Мо Жаня это, конечно же, злит, но матушка говорит, что нельзя держать зло на людей, иначе они отплатят тем же.
Дорожка к храму извилистая (он стоит на небольшом холме, с которого открывается вид на весь город), ступеньки покрыты мхом, немного скользкие от прошедшего недавно дождя. Стройные стебли бамбука нависают со всех сторон, создавая приятную тень. Тихо шуршит листва, заливаются трелью певчие птицы.
Мо Жань поднимается на вершину холма, немного запыхавшись. Перед самым храмом раскинулся узловатый давно высохший хайтан — местные почитают его как божество, защищающее от беды.
Стерев заливающий лоб пот, Мо Жань осматривается и замечает стоящего рядом с деревом человека, одетого в белоснежные, точно зимние снега, одежды. Незнакомец проводит ладонью по стволу, не обращая внимания ни на что вокруг. Ветер треплет его чёрные, будто ночь, волосы, путается в складках ханьфу, звенит нефритовым украшением на поясе, туго обхватывающем стан.
Мо Жань смотрит, затаив дыхание: мужчина перед ним прекрасен как небожитель. Шаг за шагом он подходит ближе, заворожённый неземной красотой, желая взглянуть на его лицо. Человек словно не слышит его приближения, мягко поглаживает ствол хайтана, будто утешая. А потом еле заметно вздрагивает, переведя взгляд на Мо Жаня. Только тогда тот понимает, что вцепился грязными, запылёнными пальцами в белый рукав, не желая, чтобы наваждение развеялось.
Незнакомец долго молчит, рассматривая мальчишку перед собой, а тот еле находит силы, чтобы дышать.
Какой же он красивый.
Тёмные, точно звёздное ночное небо, глаза феникса, прямой нос, аккуратные брови, высокие скулы, тонкие губы, светлая, сияющая подобно нефриту кожа… Мо Жань не видел никого прекраснее этого незнакомца. Он сильнее стискивает рукав, не боясь, что незнакомец рассердится и ударит его.
— Что ты делаешь? — наконец спрашивает тот, сурово нахмурив брови. «Он похож на зиму», — думает Мо Жань, заливаясь румянцем, не в силах сдержать восторженную улыбку. — Отпусти.
— А ты не исчезнешь? — спрашивает он, пытливо вглядываясь в глаза. Незнакомец почему-то теряется, хмурит брови. После долгого молчания, нарушаемого лишь шелестом ветра, он наконец коротко мотает головой.
— Я никуда отсюда не уйду.
— Обещаешь?
Мужчина хмурится сильнее, во взгляде его вспыхивает раздражение. Он несильно тянет руку вверх, заставляя выпустить ткань из пальцев.
— Я же сказал.
Мо Жань, всё ещё колеблясь, разжимает руки. Чёткий серый след остаётся на рукаве — мужчина цыкает, но видно, что если он и сердится, то только немного. Это вызывает улыбку.
— Ты небожитель? — спрашивает Мо Жань, склонив голову набок.
— Нет, — ответ не заставляет себя ждать. Мужчина отходит от хайтана — пальцы скользят по коре, и в жесте столько горести и боли, но Мо Жань ещё слишком мал, чтобы понять это.
— Тогда кто ты?
Незнакомец долго молчит, не сводя с мальчишки внимательного, настороженного взгляда. На них налетает порыв ветра, и Мо Жаня овевает сладковатыми, еле ощутимыми ароматами цветущей яблони и талого снега. Едва вдохнув, он думает: «Не зима, ранняя весна».
— Меня зовут Чу Ваньнин, — спустя время произносит мужчина. Его лицо перестаёт казаться напряжённой маской, досадливая морщинка на переносице разглаживается, и теперь он выглядит удивительно ранимо.
— А меня Мо Жань, — улыбается Мо Жань, не в силах перестать любоваться мужчиной.
Так они знакомятся.
*
Мо Жаню десять, когда умирает матушка. Он долго заливается слезами утраты, сидя на коленях у вырытой могилы в лесочке неподалёку от храма. Дождь льёт стеной, заглушая рыдания, свинцовые тучи быстро бегут по небу, порывы ветра налетают на тело, пробивая крупной дрожью.
Ему всё равно.
Как?.. Как матушка могла оставить его?! Почему заболела? Он был плохим сыном и не позаботился о ней должным образом! Надо было больше помогать ей, надо было беречь! Она ведь… мама всегда была доброй и улыбчивой, несмотря на бремя нищеты. Она ни на кого не держала зла и учила быть праведным и добрым. Она прививала это Мо Жаню, и он искренне верил, что, когда вырастет, станет сильным, чтобы защищать всех, кто ему дорог. Матушка смеялась и хвалила за это стремление и мечтала для него о самом добром и ласковом человеке, чтобы всю жизнь они смогли провести вместе.
Не защитил. Не успел.
Бесполезный ребёнок!
Мо Жань не сразу понимает, что звуки меняются, и становится теплее: кто-то набросил на него сухую мягкую ткань. Мальчик поднимает голову и встречается взглядом со стоящим рядом Чу Ваньнином. Мужчина держит над ним маленький зонт, рассчитанный явно на одного — его плечо в тонком белом одеянии уже насквозь промокло. Мо Жань всхлипывает; Ваньнин чуть отворачивается. Он приоткрывает рот, но ничего так и не произносит, крепче обхватив ручку зонта.
Завывания ветра смешиваются с первым рокотом грозы.
— Ты должен идти, — наконец произносит Чу Ваньнин, нагибаясь ниже. Снятое им ханьфу уже насквозь промокло и побурело от жирной глиняной грязи. Мо Жань отрицательно мотает головой; у него от холода и горя дрожат пальцы и губы. — Ты заболеешь и умрёшь.
— И пусть!
— Мо Жань, — голос Ваньнина становится холодным, металлическим. Он хватает мальчика за плечо, но тот наотмашь бьёт его по ладони.
Чу Ваньнин отшатывается и не произносит более ни слова.
Мо Жань все три года приходил к храму почти каждый день, просил его научить читать и считать, расспрашивал обо всём на свете, озарял каждый день светлой улыбкой. А теперь он ничем не может ему помочь.
Он, как всегда, сухой, чёрствый, бесполезный.
От холодного, пронзительного ветра Ваньнин ёжится: ему всегда зябко, даже летом, он уже давно не может согреться под лучами солнца. Если он вернётся к храму, станет немного легче, но он не может. Не когда этот ребёнок так искренне тоскует. Ему остаётся мокнуть под дождём, держа над его головой зонт.
Чу Ваньнин вздрагивает, очнувшись от глубокой задумчивости и терзающей печали, беспомощности, когда его ледяной руки касается еле тёплая ладошка.
— Прости, — шепчет Мо Жань, утыкаясь носом в грудь. Его плечи, накрытые белым ханьфу, мелко дрожат. — Прости, я не хотел делать тебе больно…
— Всё в порядке, — отрезает Ваньнин, осторожно коснувшись насквозь промокших волос. Мо Жань всхлипывает, обхватив талию мужчины, прижавшись тесно-тесно, что им обоим становится немного теплее.
— Обещайте, что не оставите меня, учитель Чу!
— Обещаю, — чуть слышно шепчет в ответ Ваньнин, еле ощутимо перебирая набрякшие от дождя волосы.
*
Мо Жаню пятнадцать, когда его нарекают Мо Вэйюй. Из забитого мальчишки он вырастает в ладного, красивого подростка, на которого заглядываются все городские девчонки. Бывшие обидчики более не задирают его: за восемь лет его прекрасно обучили боевым искусствам. Староста прочит ему блестящую военную карьеру и пытается выслать в столицу, чтобы тот прославился и принёс славу их маленькому городишке на отшибе Сычуаня.
Мо Жаню всё равно. У Мо Жаня весь мир заключён в Чу Ваньнине.
Он, как и обещал, не бросил его — настоятель пустил мальчика жить в храм, а потом пристроил работать в полях и готовить еду. Дровяной сарай был крепким, почти непродуваемым, и Мо Жань неизменно просыпался под накинутым на него сверху белым ханьфу. От этой неуклюжей заботы сердце сладостно замирает, а в груди распускаются цветы. Всё чаще хочется назвать его просто по имени, как Вэйюй позволял себе лишь в раннем детстве, а не «учитель Чу». Хочется самому держать над ним зонт, чаще брать его за руки и смотреть лишь на него, верного себе и своим непоколебимым принципам. Хочется припасть губами к нахмуренным бровям и обнять. Однако Мо Жань не может: меньше всего на свете ему хочется, чтобы Ваньнин отдалился от него, перестал обращать внимание или — что во много раз хуже — прогнал его.
Чу Ваньнин не бросил его тогда, когда Вэйюй был чёрен, словно сажа, от горя, когда он отчаялся и был готов сорваться в бездну. Он был рядом, неизменно держащим над ним зонт в проливные осенние ливни, укрывающим своим белым ханьфу от морозов.
Конечно, Мо Жань уже давно догадался, что Ваньнин — не человек. Он всегда появляется перед ним рядом с засохшим хайтаном, неизменно в белых одеждах и строгим лицом — само олицетворение ранней весны, когда ещё могут ударить заморозки, но робко распускаются первые бутоны яблонь. Всегда в одном месте, всегда лишь с рассветом. Он ни капли не изменился с годами: такой же строгий, отчужденный, прячущий чувства под маской холодности. Такой же невероятно красивый, неземной. Вечно замерзающий, пьющий зелёный чай, напоминающий снежно-белый лотос.
И никто, кроме Вэйюя, не видит его.
Мо Жаня это ни капли не пугает. Как Ваньнин вообще может пугать?
Гораздо сильнее его страшит проснувшаяся чувственная жажда, желание быть рядом всегда — первая влюблённость разгорается в нём, подобно лесному пожарищу, всеобъемлющая, жгучая, неконтролируемо сильная.
Мо Вэйюй знает, что не может быть вместе с Чу Ваньнином: пусть они никогда не говорили об этом, но он смертный, а Ваньнин — ранняя весна, наверняка на самом деле он и есть божество-хранитель храма. Он знает, и это знание разъедает его, однако…
Он не может перестать любить его. И не может помыслить о расставании.
Весеннее утро начинается для Мо Жаня с того, что он просыпается под белым ханьфу. От ткани еле ощутимым шлейфом тянется запах яблок. Рассветное солнце вызолачивает облака, ветер задувает в приоткрытое окно. Совсем недавно Вэйюю предоставили подсобку в храме, и теперь у него снова есть дом.
Он встаёт с лежанки, умывается ледяной водой и торопливо выходит во двор, спеша поскорее посмотреть на Чу Ваньнина. Преступно мало видеть его и во снах, и наяву.
Снаружи его поджидает настоящее чудо: засохший хайтан, на котором, сколько он себя помнит, не было ни почки, весь усыпан распускающимися, робко алеющими бутонами. Под деревом Ваньнин словно неверяще поглаживает кору, еле ощутимо касается низкой ветви, боясь, что лепестки сорвутся и красным дождём облетят с неё.
Мо Жань замирает, не в силах вдохнуть: настолько прекрасного зрелища он ещё не видел. Ему хочется смотреть до конца лет на эту картину, хочется, чтобы вся его жизнь застыла, заключив этот самый миг.
А ещё ему неожиданно страшно — он тихо шаг за шагом подходит к Ваньнину и детским жестом хватает его за белую ткань. Мужчина крупно вздрагивает и оборачивается. В его глазах так потрясающе похожих на звёздное небо плещется растерянность.
— Я… не думал, что оно когда-нибудь зацветёт, — еле слышно шепчет он, делая шаг к Мо Жаню. Тот сплетает их пальцы и старается легкомысленно улыбнуться.
— Разве это не замечательно?
Чу Ваньнин опускает голову, напряжённо думая. Его ровная спина сейчас напоминает натянутую струну циня — ещё немного, и лопнет. А Вэйюй не может найти сил не залюбоваться этим растерянным лицом и перестать бояться. Что если Ваньнин теперь покинет его?
— Ты… вы оставите меня, учитель Чу?
Чу Ваньнин удивлённо вскидывается. Он долго смотрит на Мо Жаня и наконец сухо произносит:
— Я обещал тебе.
Вэйюй смаргивает и облегчённо смеётся, крепче сжимая чужую ладонь. Он замечает, как розовеют от смущения уши Ваньнина, как он поджимает губы, и сердце готово выпрыгнуть из груди.
— Хотелось бы посмотреть, какими красными будут на нём плоды.
Мужчина медленно кивает и снова устремляет взор на усыпанный цветами хайтан. Ему и сладко, и невообразимо горько.
*
Мо Жаню семнадцать, когда к ним приходит война. Орды варваров наступают с Запада, сжигая деревни, убивая мужчин и детей, насилуя женщин. Небо до горизонта затянуло непрекращающимися пожарищами, скрывающими луну и звёзды за чадящим едким смогом. По ночам играют зарницы, и с каждым днём всё ближе и ближе к ним.
Мо Вэйюй вынужден сменить серп на меч, страду на поле брани.
Перед уходом Чу Ваньнин долго смотрит ему в глаза, не находя, что сказать. Мо Жань понимает сам. По поджатым губам, по мелово-белому лицу, по холодным пальцам.
— Я вернусь, — обещает он, улыбаясь. Ваньнин кивает и вешает ему на шею алую гранатовую капельку, так похожую на плоды хайтана перед храмом.
Мо Жань смотрит на мужчину перед собой и не знает, как быть. Они стоят в тени дерева перед храмом; на ветках наливаются пока ещё совсем маленькие яблочки.
— Возвращайся, — не просит — требует Чу Ваньнин, нахмурив брови. Перед глазами вновь маячит выразительная морщинка: они уже сравнялись в росте.
И Мо Жань позволяет последнюю вольность: тянет Ваньнина на себя и касается губами переносицы.
— Не хмурься. Со мной всё будет в порядке, клянусь.
Он мягко очерчивает ладонями ладную, напряжённую спину и бросается в омут, очертя голову: приподнимает голову Чу Ваньнина за подбородок и коротко целует в губы. У того от смущения загораются уши, он пытается оттолкнуть парня, но тот отстраняется сам.
Они не прощаются.
Мо Жань, сбегая по лестницы от храма, не оборачивается. Когда он вернётся с войны, он выкрутится. Победителей не судят.
Он проходит через длинные изнуряющие бои; весь пропахший копотью и кровью, с металлическим взглядом, безжалостно выкашивая вторженцев. День за днём, бой за боем. Вэйюю кажется, что это никогда не кончится. Руки устают держать клинок, в глазах щиплет от дыма, дыхание сбивается. Ликующие крики сменяются предсмертным воем, телу должно быть адски жарко, но в животе поселяется леденящее отчаяние. Раз за разом, утаскивающее всё глубже, стирающее беззаботное прошлое, прожитые горести и печали, медленно разъедающее воспоминания о белом силуэте под цветущим трогательно-алым хайтаном.
Из этой мешанины тел, круговерти смерти не сбежать и не выбраться.
Месяц, когда плоды хайтана должны были налиться солнечным светом и проливными дождями, пропитывается кровью.
Мо Жань приходит в сознание, заваленный сверху телами, от того, что боль разливается по всему телу и не хватает воздуха. Он отчаянным рывком сбрасывает с себя мёртвого варвара и товарища по оружию. От каждого вдоха кажется, что грудь разорвётся — Вэйюй ведёт по ней и натыкается на рваные края раны прямо напротив сердца.
Ему повезло.
Он сглатывает, но в горле сухо настолько, ещё чуть-чуть и слипнется. Мо Жань пытается сесть и осмотреться. Выходит лишь с третьей попытки через несколько часов после того, как он то и дело проваливается в горячечное забытье.
Сто ли окрест покрыты трупами и огнём. Выжженная земля стонет, умытая кровью. Вэйюй с усилием поворачивает голову и у него темнеет в глазах.
Холм, на котором у храма растёт узловатый хайтан, объят пламенем.
Мо Жань словно бы слышит, как трещат под напором огня доски, как воют, обрушиваясь, стебли бамбука, вздымая сноп искр к небесам.
Как в огне стоит фигура, облачённая в белое, и преданно ждёт.
Вэйюй пытается ползти, загребая склизкую, горячую от требухи землю, кусает губы до крови, стонет и рыдает, боясь опоздать. Пытаясь сдержать данное перед уходом обещание.
«Я вернусь».
Мо Жань проваливается в беспамятство, а когда приходит в себя, обнаруживает в военном лагере. Сизое от гари небо, ветер воняет кислотой и горечью. Грудь туго сдавлена грубой перевязкой.
— Очнулся? — спрашивает кто-то над головой. Вэйюй смаргивает и переводит взгляд на сидящего рядом солдата. Сначала он подумал, что перед ним его ровесник, но уже через минуту понимает: перед ним женщина. Даже не женщина, юная девушка с забранными на мужской манер волосами.
— Где я? — сипит Мо Жань, пытаясь сесть. Девушка не останавливает, даже помогает немного.
— Я забрала тебя с поля боя. Мы в городке неподалёку, — коротко рапортует она, подав плошку воды. — Выпей, ты проспал несколько дней.
Вэйюй крупно вздрагивает, проливает часть на себя и пытается встать. Это движение замечает кто-то рядом, и на него с рыданиями набрасывается Сун Цютун.
Значит, это его родной город.
Мо Жань отталкивает девушку, на силу поднимается и бредёт к выходу из полуобрушенной лачуги.
От холма в небо по-прежнему чадит дымом, обгорелые остовы лесочка видны даже отсюда. Там, похоронена его матушка. Там его ждал Чу Ваньнин.
Он не помнит, как полз по ступеням, как терял сознание и вновь приходил в себя, пока наконец не оказался на площадке перед сгоревшим в угли храмом.
От хайтана почти ничего не осталось: сухой — он, должно быть, занялся как облитая маслом головня.
В корнях того, что было хайтаном лежит неподвижное тело, облачённое в белое.
Ханьфу и полы нижних одежд прожжены и испачканы в чёрный, копоть запятнала красивые изящные пальцы. Мо Жань мягко прижимает к себе бездыханного, холодного Чу Ваньнина, пытается стереть мазок гари на высокой скуле. По алебастрово-белой коже тянется серый след.
На щеку Ваньнина падает первая слеза.
Сгоревший хайтан перед храмом накрывает моросящий дождь.
*
Мо Жаню двадцать, когда он возвращается с войны в родной город. Они с Е Ванси идут пешком, ведя под уздцы коней. Три года назад она нашла его истекающего кровью под останками хайтана и никогда об этом не спрашивала. Она вообще оказалась на редкость тактичной, несмотря на слишком сильный для девушки характер. Поля вдоль дороги засаживают рисом, кто-то поднимает на них настороженный взгляд, но не останавливает. Когда они подходят к городским воротам, староста уже ждёт их, внимательно рассматривая двух воинов. С трудом, словно не ожидая, он узнаёт Вэйюя, и по впалым, загорелым до черноты щекам катятся скупые слёзы.
Будто это его сын вернулся домой.
— Чем ты займёшься теперь? — спрашивает Е Ванси, останавливаясь у околицы. Она поедет дальше, на Юг, домой к семье, что уже давно не ждёт её и возлюбленному, сосватанному другой.
— Хочу восстановить дом, — честно признаётся Мо Жань, чуть улыбаясь. За прошедшие года он спрятал чернильно-чёрное горе глубоко внутри себя, словно бы пережив боль утраты.
— Ты герой войны, тебе отстроят новый.
— Я жил в храме на холме. И я обещал вернуться туда.
Е Ванси долго смотрит на Вэйюя и коротко кивает.
— Кинь весточку, как обживёшься.
Она ласточкой взлетает в седло и, пришпорив коня, разворачивается, возвращаясь к оставшемуся в стороне тракту. Мо Жань долго смотрит ей вслед и, поговорив со старостой, идёт к холму.
Ступени, что он в полузабытьи прополз тогда, поросли новым слоем мха и травы. Бамбук вырос из пепла, и вновь приветствует его шелестом ветра в стройных, гибких стеблях. Ступень за ступенью, шаг за шагом Вэйюй возвращается домой под обжигающе голубым осенним небом. Птицы чертят высоко над головой, под проплывающими редкими облаками.
Площадка перед храмом уже давно расчищена — староста предупредил, что они решили построить на этом месте дом. Выглядит не так внушительно, как раньше, некогда выгоревшая земля покрыта пока ещё зеленеющей травой. С деревьев облетают сухие листья.
От хайтана перед храмом не осталось ничего.
Мо Жань первым делом подходит туда, где он рос, опускается на колени и печально улыбается.
— Я вернулся, учитель.
Ответом ему служит тишина. Тогда он снимает бережно хранимую всю войну подвеску — алую капельку, отданную ему на удачу, — и, разгребая руками землю, осторожно хоронит её на месте хайтана.
— Больше я никуда не уйду, Ваньнин.
Вэйюю хочется плакать, но слёз уже давно не осталось.
*
Мо Жаню двадцать три, и у него столько забот, что не счесть. Получив дом, о котором он мечтал ещё семилетним юнцом, он наконец находит покой. Из грозного воина превращается в образцового наставника, учит детвору читать и писать, как когда-то здесь же обучали его самого. Вэйюй помогает в городе, не чураясь никакой работы. Он участвует в страде, разбирается с разбойниками, помогает принимать роды и лечить хвори, следит за здоровьем скотины. Высаживает перед домом хайтаны и сливы, превращая площадку перед бывшим храмом в красивый сад. Местные помогают ему в этом: привозят крупные саженцы с ярмарок или отдают свои. Место на холме священное, а рука у Мо Жаня — лёгкая, и деревца приживаются поразительно легко.
Вэйюю прочат место старосты и красивую невесту, но он лишь качает головой, возвращаясь в свой дом. Холодный ветер играет с прядями отросших волос; с неба падают крупные снежинки — зима в самом разгаре. Столько нужно сделать, ещё столько всего…
Он готовит еду для сирот и обязательно горячие угощения: каждый день оставляет их на том месте, где рос хайтан, и по-прежнему надеется, что однажды Ваньнин вернётся к нему, что однажды вновь увидит его на рассвете. Мо Жань знает: это бесплодные мечты, грёзы, с которыми он не хочет расставаться ни на миг.
Ваньнин уже никогда не вернётся.
Но Вэйюй продолжает верить.
День за днём, ночь за ночью. Возможно, если бы Чу Ваньнин увидел его, он бы гордился им. И Мо Жань продолжает стараться ради людей. Продолжает обучать детишек, пересказывая им услышанные в юности истории. Продолжает выметать двор. Продолжает готовить сладости и оставлять их на огороженном пятачке — дети прекрасно знают, что не должны подходить к нему, что для их учителя это место особенное.
Наступает ранняя весна; сливы и хайтаны во дворе ещё прихватывают морозы, нежно-розовые лепестки слив и трогательно-алые яблонь покрыты тающим на уже греющем солнцем снегом. Заливаются трелями возвращающиеся певчие, небо нежно-голубое, словно подёрнутое дымкой.
Мо Жань привычно встаёт немногим позже рассвета, плещет на лицо ледяной водой под звуки смеющейся во дворе ватаги детей.
— Учитель Мо! — нетерпеливо зовут его. — Идите скорее сюда!
Вэйюй неторопливо выходит из дома и замечает столпившуюся в кружок ребятню.
— Что случилось?
— Смотрите!
Мо Жань подходит ближе и надолго замирает, не в силах оторвать взгляд от растаявшей перед домом площадки.
Росток пробил землю. Пока ещё крохотный распустил два нежно-салатовых листочка, изо всех сил тянясь к тёплому солнечному свету.
В том самом месте, где Вэйюй по возвращении похоронил подвеску.
— Что это? — пытливо спрашивает девочка.
— Хайтан, — одними губами отвечает Мо Жань, до крови прикусив губу. Дети спрашивают о чём-то ещё, но Вэйюй отсылает их по домам, ссылаясь на плохое самочувствие.
Он не меньше шичэня стоит на коленях напротив ростка, сжав руки в кулаки, пока на плечи не опускается еле тёплая белая ткань. Мо Жань вздрагивает всем телом, медленно оборачиваясь. Сердце в груди бьётся так громко, что стучит в ушах, а дыхание срывается, напоминая всхлип.
Чу Ваньнин стоит за его спиной такой же потрясающе-красивый, призрачный, но живой. Он не смотрит на Вэйюя, отворачивает лицо, однако тот знает — помнит, — что именно так выглядело смущение этого небожителя.
— Ты вернулся, — еле слышно шепчет Мо Жань, обессиленно глядя на красивое лицо мужчины. Точно такое же, которое он помнил столько лет. Такое же, которое снилось ему в самых сладких грёзах и ужаснейших кошмарах.
— Я обещал не оставлять тебя, — хмурится Чу Ваньнин, перебирая в пальцах тонкий рукав. Он смотрит на раскинувшийся вокруг сад, уютный дом. — Из храма они сделали лачугу — как вульгарно.
Мо Жань вскакивает и стремительным движением сгребает Ваньнина в объятия, зацеловывает его щёки и губы, не сдерживая счастливых слёз. Тот поразительно легко сдаётся: отвечает на судорожные ласки, крепко сжимая в ладонях белую ткань, накинутую на сильные плечи.
Весенний моросящий дождь поливает хайтан.
*
Мо Жань просыпается ночью от ощущения ушедшего тепла. Разлепив веки, он заспанно смотрит на нависшего над ним Чу Ваньнина. Тот разглядывает шрамы на его груди, еле ощутимо касаясь белых рубцов. В его красивых, похожих на звёздное небо глазах столько печали, что сердце разрывается. Вэйюй садится на их кровати и привычным жестом сгребает Ваньнина в объятия.
— Ложись спать, завтра опять придут дети, — советует он, но не утягивает под одеяло, а удобно усаживает в кольце рук.
Чу Ваньнин молчит, прижимаясь к его груди, слушая, как бьётся сердце. Мо Жань наклоняется и запечатывает красиво очерченные губы целомудренным поцелуем. Мужчина в его руках охотно принимает ласку, впитывая её всю без остатка.
— Мо Жань, — Ваньнин еле слышно зовёт в поцелуй, переплетая пальцы рук. Тот не сдерживается более: роняет на кровать, нависнув сверху. В глазах Вэйюя загорается огонь чувственного желания, и Чу Ваньнин хмурится. — Довольно на сегодня: это место некогда было храмом.
— Ваньнин, это место — наш дом. Твой и мой.
Мужчина вспыхивает румянцем; на груди между ключиц алеет капелькой гранатовая подвеска. Мо Жань тихо, по-доброму посмеивается, еле слышным шёпотом интересуется:
— О чём ты расскажешь этим сорванцам завтра, пока я спущусь в город?
— О звёздах, — подумав, отвечает Ваньнин. Он продолжает нежно очерчивать шрамы на широкой, сильной груди. — И…
— И?
Мо Жань крепко обнимает свернувшегося калачиком Чу Ваньнина, слушая, как в его груди размеренно бьётся живое сердце.
Некогда заключённый в хайтан дух обрёл свободу: несмотря на высохшее сердце, он смог полюбить однажды и стать любимым в ответ, за что божества даровали ему смертное тело.
И возможность провести с возлюбленным всю жизнь.
— И о доме, — в полудрёме отзывается Ваньнин, еле заметно улыбаясь.
Вечная ночь превратилась в день, боль — в смех, слезы — в счастье.
Храм превратился в дом.