Work Text:
— Ты позвал меня к себе жить, потому что тебе скучно, — торжественно объявляет Кавех в несусветную рань субботнего утра.
Аль-Хайтам не в настроении. Очень не в настроении. У него болит голова, жжёт глаза и вообще — Кавех глупый до невозможности и отвратительно восхитительный этим.
— Конечно. Я наслаждаюсь мучениями, — говорит аль-Хайтам. Толкает его бедром прочь от кухонной стойки. — М, у нас кофейные зерна заканчиваются.
— Лиза заедет в Сумеру скоро, встретимся и купим, — небрежно отмахивается Кавех. Потом вновь — вязь восторга от собственных идей, — заводит старую песню. — Тебе было скучно, а тут я — красивый, немного несчастный…
— Я бы сказал, много несчастный, если бы это было допустимо нормами, — бормочет аль-Хайтам. Давит зевок.
— Помолчи, — Кавех цокает языком. Тянется за ножом. Селестия, аль-Хайтам явно не выспался, если первая его мысль — о, сейчас ему начнут угрожать ножом за сто тысяч моры. Но Кавех не угрожает ему ножом. Кавех начинает резать персик зайтун на равные дольки. — И вот, я. Красивый, немного несчастный, гениальный архитектор, единственный человек в Тейвате, способный выносить твою чушь…
— Ты даже мусор иногда не выносишь.
— Я убираюсь во всем доме, Хайтам, побудь полезным и внести свою лепту, — Кавех закатывает глаза. Облизывает палец. Аль-Хайтам до отвратительного подвисает. — И сижу я в таверне, а тебе скучно жить.
— Интересная интерпретация.
— Ты не можешь выходные дома просидеть, не сорвавшись в какие-нибудь дебри.
— Я прекрасно провожу свои заслуженные выходные, ничем не занимаясь.
— Правда? — Кавех приподнимает брови. Вызов. Дразнящий лис с ямочкой на щеке. Такое ужасное лукавство — аль-Хайтам мрачно созерцает собственное любование его ослепительной улыбкой. — В последний раз ты сказал, я цитирую, у меня никаких планов нет, удачи в поездке.
Далёкий разговор посреди Базара кажется смешным искривлением реальности. Пахло куркумой и тростниковым сахаром. Кавех был страшно сосредоточен на выборе пахлавы — аль-Хайтам был позорно сосредоточен на мягком прищуре глаз Кавеха. На следующий день Кавех уехал в пустыню — творить какие-то сложные архитектурные дела. На следующий день аль-Хайтам пришел в Академию и подумал: ну, время пообедать и устроить государственный переворот.
— Это было недоразумение, — выдавливает аль-Хайтам, и Кавех стонет. — Мне платят сейчас зарплату, чтобы такого не случалось.
— Тебе платят зарплату Великого Мудреца, чтобы ты не сбежал с рабочего места, — сухо говорит Кавех. Вздыхает. — Не ври мне.
— Я не вру, — возражает аль-Хайтам с отработанной лёгкостью, — потому что ты ошибаешься.
— В чём?
— Во всём.
Он пьёт свой кофе, дослушивает жалобную тираду Кавеха, разбавляемую смехом над собственными идеями, и уходит на работу.
Безмятежность дня нарушается только одним: Кавех начал копаться в его чувствах, а это — Селестия и Семёрка убереги от беспорядка, — всегда просто отвратительный знак.
///
В пятницу вечером их квартет собирается в таверне. То, что началось как спонтанное празднование — Кавех-проект, аль-Хайтам-революция, Сайно-отпуск, Тигнари-грант, — перерастает в смешную традицию. Если идёт дождь — как сегодня, — они остаются внутри. Умываются в маслянисто-оливковом свете. Обсуждают дела. Слухи — их пасьянсом раскладывает Тигнари, — и сплетни. Делятся идеями. Иногда люди косятся на них через всю таверну. Аль-Хайтам бы и не заметил, не обрати Кавех на это пристальное внимание.
Точно, сказал он тогда странным голосом, вы же, выходит, Сумеру спасли.
Я спасал свой покой, возразил аль-Хайтам и зачем-то стёр пену от пива с края кружки. И рабочее место.
Ну, тут ты пролетел, Тигнари засмеялся. В Академии всё гудело — огромный улей, муляж занятости, — от новостей, кого назначили Исполняющим Обязанности Великого Мудреца. Дел невпроворот. Что насчёт ещё одной революции?
Нет, отозвался Сайно серьёзно, у меня карточный турнир скоро.
Тогда они все рассмеялась, стукнулись кружками и вернулись к ерунде — а именно к подскочившим ценам на жасминовое масло.
Теперь аль-Хайтам уже не Великий Мудрец, отпуск Сайно закончился, а люди продолжают таращиться и строить догадки. Когда-то в Академии — извилистые дни, мучения среди бумаг, случайные-важные встречи, — на них тоже так смотрели. Дарили им титулы, значащие ничего. Аль-Хайтам не понимал этого в семнадцать — в двадцать три — не понимает и теперь, когда ему почти двадцать девять.
— Итак, — тянет Тигнари, — как у Кавеха успехи с его прозрением? Он уже понял, что ты попросту влюбленный дурак или у него всё ещё в этом направлении котелок не варит?
— Обсценная лексика…
— Не начинай, — Тигнари закатывает глаза. — Начнёшь нудеть и я мгновенно расскажу Кавеху много интересных историй.
В дымно-янтарном свете таверны лицо Тигнари приобретает абсолютно зловещие оттенки. Что-то схожее с кровожадностью, но хуже — это любовь к творению беспорядка.
— Он пока гадает, — степенно отзывается аль-Хайтам. Тигнари хмыкает.
— Кавех-Кавех, — нежно мурлычет тот, — такой умный, такой глупый. Подари ему цветы.
— Они завянут через три дня. И Кавех не любит цветы.
По необъяснимой причине это истина в последней инстанции. Кавех избегает цветов так, словно в прошлой жизни они его задушили. Однажды аль-Хайтам — момент слабости, отчаянная попытка поухаживать, — притащил домой букет. Он обошёлся в такую сумму, что проще было бы купить Кавеху бутылку вина. Но вино аль-Хайтам ему и так покупал — в подарок, просто так, в качестве извинений за ссоры, — а вот цветы нет. И цветы, сказал однажды какой-то умник в Академии, и аль-Хайтам прислушался, потому что понимал в романтике только то, что она странная, цветы это так романтично, все их любят. Это значит, что ты ухаживаешь. Проявляешь знаки внимания.
Итак, аль-Хайтам купил цветы, принес их домой и поставил на стол в гостиной. Кавех, стоило ему их увидеть, пришел в необъяснимый ужас. Высчитал его цену в уме — меньше минуты, — и сказал о, Селестия, а ты меня упрекаешь в том, что я деньги на ерунду трачу.
Аль-Хайтам промолчал. Вычеркнул из воображаемого списка подарить цветы в знак любви. Кавех к букету подошёл ровно один раз: чтобы выбросить. Это был провал.
Ясно и чётко: цветы Кавех явно не воспринял как романтический подарок — скорее как угрозу своему здравомыслию.
— Ты можешь пригласить его съездить в Фонтейн, — Сайно восхитителен в своей бесполезности. Даже Тигнари одаривает его абсолютно невозмутимым взглядом. — Что? В Фонтейне фонтаны…
— Если сейчас будет каламбур про фонтаны, фонтанирующие любовью…
— Разве в этом нет романтики?
— Фонтейн, — вмешивается аль-Хайтам, — не вариант. Если я его туда отвезу, у него случится нервный срыв. Аккурат около фонтана.
Тигнари отодвигает пустую кружку с пивом и потягивает воду через соломинку. Его глаза блестят. Аль-Хайтам рассеянно скользит взглядом прочь. Выискивает светлые волосы. Светлого человека.
— Иногда я забываю, что Фаранак живёт в Фонтейне, а не, ну, мертва, — делится Тигнари, и аль-Хайтам неохотно не соглашается. Мысленно. У него есть свои секреты о Фаранак. — Кольцо?
— У Кавеха безделушек больше, чем квадратная площадь нашего дома.
— Селестия, — Сайно выглядит удивлённым, как будто не созерцал Кавеха вживую последние двенадцать лет и только осознал, насколько тот равнодушен к заботе в отношении себя. — А если подарить ему коллекционную…
— Сайно, — вежливо говорит аль-Хайтам, и Кавех появляется у их столика. — При всём уважении. Иногда лучше свою гениальность держать в своей голове под замком, а рот при этом держать закрытым.
— Меня нет десять минут, а вы цапаетесь, — жалуется Кавех, падая рядом с аль-Хайтамом. Их колени соприкасаются. — Хайтам, нужно уважать своих друзей.
— У меня нет друзей.
— Слава Семёрке, — Тигнари тянется к новой кружке, — иначе я бы со стыда сгорел объяснять студентам, что у тебя есть эмоции, и ты неплохой человек.
— У всех людей есть эмоции. Просто некоторые дисфункционально…
— Лекция, — Кавех драматично воздевает руки к потолку. Задевает локтем щеку аль-Хайтама. — Ой. Ой! Прости-прости. Ну, это расплата за лекцию.
Сайно хмыкает. Подпирает голову рукой. Аль-Хайтам — момент прозрения, острота ума, замутненного алкоголем, — вспоминает ряд вещей. Первая: однажды Сайно запер его в карцере. Вторая: Тигнари и Сайно вместе. Третья: Сайно очень, очень хорошо умеет мстить.
— Завтрак в постель, — как хорошо, что аль-Хайтам всегда прав.
Сохранить безмятежное выражение лица — простая задачка. Сохранить безмятежное выражение лица, когда в него вглядывается Кавех — проблема.
— Что?
— О, это хорошая идея, — подтверждает Тигнари, и аль-Хайтам — блаженная мечта — воображает, как запрещает шестнадцатилетнему себе селиться с ним в одной комнате.
Ты бардак, сообщил Тигнари на третий день их сожительства. На подоконнике собиралась лужа дождевой воды. Они оба забыли закрыть окно с утра. Ты вообще умеешь элементарно о себе заботиться?
Я даже не знаю, как тебя зовут, сообщил аль-Хайтам, что технически было ложью.
Глаза Тигнари вспыхнули. На улице завыл ветер — рявкнул, раззявил этим пасть грома, — и, казалось, утих. Аль-Хайтам поёжился.
Я Тигнари, третья ступень специалиста в даршане Амурта, сказал он. И тебе лучше не действовать мне на нервы.
— Нет, — говорит аль-Хайтам, и Кавех преисполняется подозрения. Оно как ультрафиолет, только видимо. — График сна.
— Ах, — Тигнари без всякого раскаяния кивает, — имеет смысл. Ужин?
— Я очень-очень хочу понять, что за загадки вы тут развели, — жалуется Кавех. Его голова — сила привычки, — упирается виском в плечо аль-Хайтама. Тепло. — Очередной переворот?
— У меня в расписании лекции, а у Сайно турнир, так что никакого переворота, — Тигнари качает головой. — Итак, Хайтам…
— Нет, — он ставит точку.
Кавех славится тремя вещами.
Первая: его гениальность и упорство в работе инженером-архитектором. Что-то, что аль-Хайтам не до конца понимает, но уважает.
Вторая: его абсолютное неумение заботиться о себе в человеческом понимании, а, следовательно, подозрение и отторжение доброты.
Третья: его адская суперспособность придумывать худшее из крошек информации. Возможно, слово паранойя подходит лучше — аль-Хайтам не уверен.
Итак, соединяя все три истины, выходит красочная абстракция. Красочная, как в кошмаре, а не в красоте.
— Хайтам не завтракает, — лениво оповещает всех Кавех. Аль-Хайтам закрывает глаза. Открывает. — Так что не знаю, зачем вы ему предлагаете еду.
— Воистину, — голос Тигнари добрый. Сладкий. — Итак, хотите приехать ко мне в июле в отпуск?
///
Список причин, почему аль-Хайтам позвал его жить к себе. Составлен и отредактирован Кавехом. Причины с первой по шестую:
ему скучно;
он садист и наслаждается его унижением;
он собирается раскрыть его слабость всем вокруг и лишить достоинства (зачеркнуто, приписка рядом: нет, это я совсем с ума сошел, при всём безумии он не такой человек);
он чувствует вину;
ему нужна бесплатная рабочая сила, потому что дом выглядит отвратительно;
он сошел с ума.
///
В субботу аль-Хайтам ценит две вещи: поздний подъём и отсутствие планов. В последние месяцы его вытаскивают на работу. Обычно это происходит так.
Он спит. Ему снится сон. Абстрактный и бессмысленный, но сон. Потом там появляется Нахида — видимо, в назидание.
— Нет, — обычно говорит аль-Хайтам и пытается уйти. Проблема с материей снов в том, что богине грёз они подвластны. — У меня выходной.
— Ты нужен стране, — серьезно сообщает Нахида. И вот они уже стоят на солнечном берегу реки. Вдалеке — другая сторона, которой не касаются даже их тени, — начинается лес. — И мне.
— Страна выживет без меня ещё два дня. И ты, — говорит аль-Хайтам обычно, и Нахида склоняет голову набок.
Они провели всё его детство — почти всё — в его голове. Отрывистые воспоминания — яркие лоскуты, облезшие края, — иногда всплывают на поверхности. Выносятся на берег шелухой. Странно было осознать это в двадцать восемь, когда Нахида посмотрела на него ясными глазами. В изумрудной глади отразились луга его снов. Его детство. О, подумал аль-Хайтам, я искал тебя?
— Я расскажу тебе кое-что, что ты хочешь знать, — отвечает тогда Нахида, и аль-Хайтам вздыхает. — Это в последний раз.
И так каждую неделю. Даже Кавех изумляется его ранним подъёмам по субботам. Говорит: ну, ты сегодня совсем не в духе. Кофе?
Но в эту субботу аль-Хайтам не просыпается из-за Нахиды в абстракции снов. Он просыпается, потому что Кавех трясет его за плечо.
— Вон, — невнятно бормочет аль-Хайтам. Всполохи цветов ещё виднеются на изнанке век. — Я сплю.
— Хайтам, — серьезно говорит Кавех, — я всё понял.
— Молодец. Вон.
— Ты позвал меня жить к себе, потому что моя мама тебя попросила? — он звучит на грани паники, и аль-Хайтам открывает глаза. Смотрит на зеленоватый узор на обоях. Считает до пяти. — Хайтам? Я прав?
Аль-Хайтам действительно разговаривает с Фаранак. Иногда бывают месяцы, когда он пишет ей — а Кавех нет. Всё в такой системе координат дисфункционально. Неверно. Искривлено. Она любит его, но стыдится ошибок. Она любит его, но не может сказать об этом. Она любит его, но всё равно оставила. Не в физическом смысле — но хуже, иначе. В некоторые дни аль-Хайтам почти пишет ей болит ли у вас сердце, когда вы ощущаете отсутствие всех мгновений, собранных в года, которые вы могли бы провести со своим сыном?
Он никогда не пишет подобного. Во-первых, потому что знает ответ. Во-вторых, потому что Кавех её не винит. В-третьих, потому что это не его дело.
Итак, аль-Хайтам считает до пяти и поворачивается к Кавеху лицом. После сна всегда мир слегка плавающий. Искривлённый. Словно свет — действительно волна, а цвет — лишь соединение трёх…
— Знаешь, — задумчиво произносит аль-Хайтам, и его голос хриплый и сонный, — если бы я выселял за глупость, ты бы прямо сейчас паковал вещи.
— Это не ответ, — упрямится Кавех. Он, конечно, подозревает, что между ним и Фаранак ведётся переписка. За почти три года сложно было бы не заметить. — Итак…
— Кавех, — аль-Хайтам закрывает глаза. Концентрируется на тёплой ладони Кавеха на своём обнажённом плече. — Как это было бы возможно?
— Не знаю! Ты как-то хитроумными путями вызнал, что я нищий и грустный, написал моей маме, а она тебе в ответ — о, Хайтам, дорогой, приюти моего сына у себя…
— С каждым словом моя вера в твой интеллект всё больше уходит в минус. Продолжай, — аль-Хайтам давит зевок. Приоткрывает глаза. Настенные часы показывают девять утра.
Кавех гладит его по плечу. У него есть такая вот рассеянная тактильная привычка — касаться, трогать, гладить, когда он нервничает. Иногда он часами крутит кольцо на своем пальце. Иногда — днями не может перестать одаривать аль-Хайтама самыми странными прикосновениями.
Сначала он замирал. Потом он понял: так Кавех заземляет себя. Возвращает себя к точки на земле. Привязывает разум к телу.
— Извини, — мягче говорит Кавех, — я просто… мама знает, что мы живём вместе, но я никогда не задумывался, как и откуда.
— Я написал ей, когда ты устроился, — аль-Хайтам вновь зевает. — Девять утра, Кавех, серьезно?
— Я никогда не объяснял ей, почему так вышло. Что мы сначала поругались, а тут вот, мы живём вместе, присылайте письма на новый адрес.
Аль-Хайтам молчит. Кавех тоже. Тишина убаюкивает своим покоем. Невысказанные истины — киты, выбросившиеся от горя на песчаный берег.
— Так значит, — ладонь Кавеха исчезает, и аль-Хайтам прикрывает глаза. Открывает их вновь. — Значит, ты позвал меня жить не из-за моей мамы.
— Ммм. Нет, — он смотрит на облегчённое лицо Кавеха. Странное умиротворение сгребает всё тепло в охапку. Помещает где-то между сердцем и рёбрами. Любовь ужасна. — Думай дальше.
Кавех улыбается.
У него при улыбке — настоящей, изнизанной солнечным светом, — расползается паутинка крошечных морщин от уголков глаз. Однажды в старости они будут глубже и ярче: знаком, что у Кавеха была хорошая и счастливая жизнь.
— Я разгадаю тебя, — говорит он мягко, и аль-Хайтам мычит в ответ. — Ещё поспишь или сделать кофе? Учти, это разовая акция, раз уж я тебя разбудил и всё такое.
— Я встану, — он моргает. — Всё равно Нахида наверняка собиралась меня разбудить.
— Иметь богиню в качестве будильника, — задумчиво произносит Кавех, — это интересно.
— Не позволяй Сайно это услышать, — аль-Хайтам хмыкает и зевает одновременно. Кавех смеётся. — Решит ещё, что ты не уважаешь Нахиду и лекции читать начнёт.
— То ли дело ты, — дразнит Кавех.
— Ага. То ли дело я.
///
Разговор, о котором знают двое и одна бабочка, сидящая на краю крыши в солнечный майский день.
— Ты можешь помочь ему. Знаешь, закрыть гештальт и всё такое.
— С каких пор он принимает чью-то помощь? Он даже не обратился к тебе, а вы дружите.
— Да, — пауза. Бабочка мягко раскрывает крылья. Закрывает. — Но тебя он послушает. Он всегда тебя слушает.
— Это было до того, как он пожалел о нашем знакомства, или после?
— Не начинай. Я не знаю, можете ли вы исправить весь ущерб, но…
— Но?
— Ты уже собирался найти его, не так ли? До того, как я пришел к тебе. Ты очень-очень плохой лжец.
— М. Возможно.
— Ты хочешь, чтобы с ним всё было в порядке. Даже до того, как вы разругались и поставили всех окружающих в очень трудное положение. Госпожа Фарузан до сих пор не может решить, кто из вас больше виноват.
— Можно винить меня и мою прямолинейность. У него никогда не было с этим проблем.
— Можно. А можно винить его хроническую неспособность быть честным с собой и низкую самооценку, граничащую с запредельным уровнем гордости. Он тот ещё парадокс, не так ли?
— Хм.
— Ты поможешь ему? Ещё раз.
— Разве у меня был выбор?
Бабочка вспахивает с края крыши. Темно-кирпичная черепица остаётся позади. В темноте храма богиня открывает глаза и думает о детях и верности.
///
Причины, по которым не стоит звать Кавеха жить с ним. Составлено и отредактировано аль-Хайтамом за сутки до первой встречи:
он невыносим;
возможно, они разругаются из-за непримиримых разногласий в своих идеалах и ценностях в первый же день;
деньги и оплата за аренду (зачеркнуто трижды, приписка рядом: моих денег хватает на три таких дома, это нелогично);
между ними есть нерешённый конфликт;
однажды он сказал, что им было бы лучше не встречаться;
он не умеет принимать доброту и посчитает себя униженным;
есть вопрос любви (зачеркнуто яростнее, рядом несколько точек, свидетельствующих о размышлениях, которые никуда не привели);
он шумный и любит работать ночами;
ему не понравится интерьер, следовательно, придётся менять планировку или, как минимум, покупать новую мебель;
он Кавех.
///
— Я выяснил, почему ты позвал меня жить к себе! — торжественно и радостно объявляет Кавех, и аль-Хайтам продолжает увлечённо доедать пахлаву. — Ты хочешь со мной переспать!
Аль-Хайтам не давится едой по одной причине: его мозг не способен обработать все уровни глупости, вылетевшей из этого красивого рта.
Рот красивый.
Человек глупый.
— Ясно.
— Ты признаешься?
— Кавех, — безмятежно говорит аль-Хайтам, — прямо сейчас я был бы очень не против, если бы ты съехал.
— Я плачу за аренду! И мне некуда...
Кавех морщится. Что-то стыдливо-уничижительное кусает его за щеки алым. Селестия, сокрушается аль-Хайтам, я полюбил такого упрямого человека.
— Итак, — он бросает на Кавеха взгляд, — я хочу с тобой переспать, потому что?..
— Я прочитал в книжке такое.
— Ты не читаешь книги.
— Вау, — сухо произносит Кавех, — это грубо даже по твоим меркам.
— Это правда, — аль-Хайтам пожимает плечами. Подгибает правую ногу под себя. — Ты не сторонник чтения, потому что тогда у тебя не будет времени сходить с ума из-за проектов.
— Я читаю, ты просто не видишь.
— Мы живём вместе два года. Поверь, я бы заметил, если бы ты читал чаще раза в три месяца. Возможно, — размышляет аль-Хайтам, — я бы даже подарил тебе книгу для будущего развития.
Кавех закипает смешно и быстро. От резкого сведения бровей к переносице, — аль-Хайтам лениво задаётся вопросом, как бы тот отреагировал, если бы он прикоснулся к этой смешной морщинке между ними, — до выразительного искривления губ.
На плите закипает бульон. Аль-Хайтам встаёт из-за стола под аккомпанемент абсолютно недовольной речи о собственной грубости.
Какой прекрасный понедельник.
— ...И вообще, ты не отрицаешь!
— Что конкретно? — аль-Хайтам пробует бульон. Недосолено.
— Что ты позвал меня жить к себе, чтобы я с тобой переспал!
— Умно. Есть логическая несостыковка.
— Давай! Зная твои несостыковки, я с ней разберусь за три секунды! — Кавех вновь выглядит невыносимо довольным собой.
У аль-Хайтама нежность собирается за рёбрами. Пушистая и тёплая, она угрожает превратить его голос во что-то очень ужасное.
— И почему мы не переспали за последние два, почти три, года, раз уж я позвал тебя жить сюда за этим?
Кавех открывает рот.
Пауза.
Кавех закрывает рот.
Аль-Хайтам рассеянно размышляет, что нужно будет купить на Базаре в выходные.
— Хм, — издает невнятно-кошачий звук Кавех. — Эм.
— Я так и думал, — спокойно говорит аль-Хайтам. — А теперь убери свои бумажки со стола, ужин почти готов.
— Это не бумажки!
— Бесценные чертежи очередного сарая. Лучше? Убери, — аль-Хайтам машет рукой.
Кавех всё ещё ворчит, но сгребает свои чертежи и уносит в свою комнату. Вечер разливается охрой за окном. Сегодня рабочий день закончился раньше. Нахида решила, что вопросы политики подождут вторника — аль-Хайтам не ждал этого от слова совсем, — и распустила всех на час раньше.
Я секретарь, напомнил он ей перед уходом, и Нахида, не моргая, посмотрела на него в тишине. Я не занимаюсь политическими вопросами.
Тебе придётся, безмятежно сообщила она, и Сайно, собиравший документы, позорно прыснул себе в плечо. Аль-Хайтам закатил глаза — но мысленно. У тебя острый ум. К тому же, ты брал дополнительные курсы ещё в Академии и выписываешь ряд журналов из Фонтейна и Иназумы, посвященных вопросам политики.
Я люблю читать.
Это превосходно, Нахида всё ещё не моргала. Аль-Хайтам считал это довольно тревожным знаком. Мы занимаемся реформами, чтобы не случилось ещё одного кризиса. Ты должен понимать всю важность данных событий.
Ясно, сказал аль-Хайтам и направился к двери. Сайно зашипел что-то о неуважении. Игнорирование было блестящей тактикой. Не ждите от меня многого, Малая Владыка Кусанали.
Нахида рассмеялась. Аль-Хайтам бросил на неё взгляд через плечо. Увидел, как веселье окрасило всё её лицо.
Ты называешь меня так только когда раздражен. Для друзей я Нахида.
Замечательно, невозмутимо отозвался аль-Хайтам и подумал о том, что дома закончилось молоко. Это могло стать проблемой. Кажется, Кавех просил его зайти на Базар. Я постараюсь помочь. Нахида.
Она вновь рассмеялась и позволила им с Сайно уйти.
— Итак, — Кавех возвращается, и аль-Хайтам откладывает недовольство сверхурочной работой в сторону. В худшем случае, он просто сбежит в пустыню. — Ты позвал меня к себе на потому, что я такой блестящий в постели.
— Вынужден тебе напомнить, — аль-Хайтам убавляет огонь, — что я не знаю о том, насколько ты блестящий в постели.
— А хочешь узнать?
— В честь чего? Это отвратительно, — он морщится, — спать с кем-то по принуждению.
Лицо Кавеха выдает сложную работу ума. Потом он улыбается. Что-то светлое, как тонкий свет утром — оно смягчает всё на свете, желая неземным.
— Кто-то бы сказал, что это достойная расплата.
— Кто? Аморальный человек? — он пробует бульон. Для Кавеха в самый раз. Себе он так и так подсолит. — Как мило, что ты такого высокого мнения о моей морали.
— Значит, ты не хочешь переспать со мной.
Аль-Хайтам воображает этот разговор в виде кроваво-алой петли. Она оборачивается вокруг шеи. Кавех смотрит на него с невозмутимым любопытством.
— К чему ты задаёшь такие вопросы?
— У меня есть список причин, по которым ты позвал меня жить к себе, — Кавех пожимает плечами. Подтягивает к себе кружку аль-Хайтама. — Фу. Травяной чай.
— Не трогай, если не нравится.
— Ничего, — Кавех делает глоток и морщится так драматично, что не фыркнуть невозможно. — У меня остаётся всё меньше и меньше вариантов.
Итак, думает аль-Хайтам с облегчением, мы закрыли тему с сексом. Маленькие радости.
— Думай сколько захочешь. Вряд ли ты угадаешь, — небрежно бросает он. — Ужин скоро будет готов.
— Ой, не надо меня недооценивать! — Кавех смеётся. Его брови забавно изгибаются — так, что морщинка на лбу похожа на ручей прерывистый. — Я всё пойму.
— Удачи, — серьезно говорит аль-Хайтам.
///
Лиза остаётся у них, когда приезжает во вторник. Рассказывает, как у них в Мондштадте всё хорошо и никакого хаоса — но только если Исполняющая Обязанности Магистра Джинн не моргает.
— Если она моргнет, мир сразу в огне, — делится Лиза. Кавех поглядывает на неё через плечо. — На самом деле я удивлена, что ты и Хайтам пригласили меня к себе. Ты как-то скрывал, что вы вместе живёте.
Кавех решает сохранить крупицы достоинства молчанием. Внушительным и устрашающим — и слегка позорным.
— Говоря о Хайтаме. Где он? — Лиза ставит чашку с недопитым кофе на стол. Небрежно отодвигает книги аль-Хайтама в сторону. — Не помню, чтоб он так уж рвался работать.
— У них с Малой Владыкой Кусанали какой-то негласный спор, — Кавех закатывает глаза. Его, откровенно говоря, ужасают их отношения. Что-то столь же запутанное, как сны. — Она единственная из всех ныне живущих, кто способен вытащить его из дома в субботу. И ещё заставить остаться сверхурочно.
— Шокирует, — Лиза не выглядит удивленной. Позабавленной разве что. — Сайно рассказал мне ещё кое-что интересное.
— Хм? Что?
— Ты ведёшь последние месяцы расследование, почему же Хайтам позвал тебя к себе жить, — Лиза не смотрит на него. Кавех щурится. В Академии они знали друг друга из-за Сайно — и из-за общего статуса гениальности. Быстротечные два года.
Главное, что он выяснил о Лизе: ей нельзя доверять, когда она на тебя смотрит в упор, и нельзя доверять, когда она говорит мягко-мягко и смотрит в сторону.
— Ты что-то знаешь.
— Я знаю многое, — Лиза улыбается. Это обольстительно-хитрая улыбка — самыми уголками губ.
— Уточняю. У тебя есть идея, почему Хайтам позвал меня к себе.
— Конечно. Могу дать подсказку.
И она замолкает. Красивая театральная пауза. Кавех восхищён тем, как идеально этот разговор вписывается в их интерьер. Во все цветочные горшки, в рассеянный рыжеватый свет, в общую атмосферу тайны его дома.
— Итак?..
Лиза тянется к своей чашке. Кавех стучит пальцем по своему чертежу.
— Ты знаешь, что у Хайтама есть сердце? — вдруг спрашивает она, и мир двоится цветами и изображениями.
Лиза уже говорила ему такое — однажды. На второй день после их с аль-Хайтамом ссоры. Звук дождя напоминал свистящие стрелы. Линии мира окрашивались в мрачную сизость. Лиза уже два года как жила в Мондштадте — и приехала в Сумеру просто так.
Кавех рассказал ей всё в общих чертах. Сердце разметалось по поверхности стола — грязная лужа, непослушная эмоция, — и Лиза молча сидела напротив него в кафе. Хмурилась. Мондштадт сделал её взгляд проще и светлее.
Ты знаешь, что у Хайтама есть сердце?
Она произнесла это с задумчивой небрежностью. Кавех ощетинился — щемящая, зудящая рана в груди, — и почти запротестовал. Потом вспомнил, как аль-Хайтам тихо смеялся рядом с ним. Как был груб в своей прямолинейности. Как говорил о своей бабушке, а вокруг разворачивался пирс и зелёный маяк.
Это ничего не значит, выдавил тогда Кавех, всё ещё обожженный обидой. Ну есть оно и есть? Мне не проще. Он дурак и грубиян.
Лиза улыбнулась. Больше она ничего не сказала.
— Я знаю, — тихо говорит Кавех. Опускает взгляд на грифельные разводы на бумаге. Трет пальцем пятно. — Я знаю, что он… добр ко мне.
Он собирал это таинство по частям. По подсказкам. Слепо спотыкался о слова. Столько месяцев, чтобы понять.
— Тогда ты должен знать, — Лиза пожимает плечами. Невозмутимая, она отставляет чашку вновь. Облокачивается спиной на подушки.
— Он позвал меня жить, потому что он добрый? — Кавех повышает от недоверия голос. Лиза хихикает. — Нет, погоди. Ты сказала, что это подсказка.
— Умный мальчик, — мурлычет она.
— Тогда как…
Дверь открывается, и аль-Хайтам — явно раздраженный, — возвращается домой. Кавех мгновенно оборачивается.
— Я дома, — недовольно произносит аль-Хайтам, — и я ненавижу Нахиду, Сайно, Тигнари и Совет.
Для него непривычно так ярко проявлять неприязнь, думает Кавех. Он поднимается на ноги и морщится. Бёдра покалывает. Колючки будут преследовать его теперь ближайший час.
— Что случилось?
— Политика, — возвещает аль-Хайтам с мрачным торжеством. Скользит взглядом мимо. — Привет, Лиза.
— Давно не виделись, золотце, — Лиза приподнимает чашку в знак приветствия. — Ты необычайно раздражен сегодня.
— Меня втягивают в политику, — аль-Хайтам разувается и трёт переносицу. Мгновенно он выглядит попросту уставшим. Кавех — потребность и привычка, — опускает ладонь ему на плечо. — А Нахида думает, что мне жизненно необходимо находиться на каждом собрании, чтобы выступать в качестве нейтральной стороны.
— Ты кричал на людей? — Лиза приподнимает бровь, выглядя кошмарно заинтригованной.
— Нет, — аль-Хайтам проходит вглубь дома, и Кавех опускает руку. Наверное, стоит разогреть ужин. — Но скоро начну.
— Ура! — кричит ему в спину Лиза и улыбается. Потом смотрит на Кавеха. Едва ли говорит, но больше шепчет: — Сердце.
///
Причины, по которым стоит позвать Кавеха жить в их дом. Составлено и отредактировано аль-Хайтамом за день, до первой встречи:
он заслуживает быть счастливым;
он хороший человек;
ему нужен дом;
я люблю его (не зачеркнуто, но подчёркнуто несколько раз, следом идёт ещё предложение или любил, но это неважно в общей картине вещей);
///
Список причин, почему аль-Хайтам позвал его жить к себе. Составлен и отредактирован Кавехом. Причины, записанные ночью впопыхах, а, следовательно, без номера:
у него есть сердце;
он добр;
возможно, он влюблен в меня.
///
— Я ничего тебе не скажу, — сообщает Тигнари, когда Кавех добирается до главного лекционного зала. Студенты бросают на них любопытные взгляды. Пусть гадают — хоть какое-то развлечение. — Неа.
— Я даже не задал вопрос!
— Дорогой мой, — Тигнари обвивает его запястье хвостом, — у тебя так колотится сердце, что мне его слышно за десятки ли отсюда.
Кавех сглатывает. Жизнь — это грязный пластилин. Глина с примесью красителей. Вата. Массивные и тонкие ветви Иногда — гнилыми и сухими. Иногда — живыми и в листве. Жизнь — это лес, это фонтан Люсин, это проданный дом, это Алькасар-сарай, это его комната, это один разговор с аль-Хайтамом.
— Был ли он в меня влюблен? — выпаливает Кавех, и у него от самого себя — нахальная глупость, желание невозможного, — кружится голова. Он был влюблен. Коротко и быстро — как будто в кошмаре. Это был великолепный кошмар. — Я…
— Кавех, — хвост Тигнари щекочет его запястье, — ты не дурак. Ты можешь догадаться до всего самостоятельно, я тебе здесь не нужен.
— Мне надо знать. Серьезно, я просто!.. Это важно!
— Спроси его сам, — Тигнари предлагает безумные, дикие варианты. Кавех готов свернуть себе шею от одной мысли заговорить с аль-Хайтамом об этом. — Он ответит тебе. Он всегда будет отвечать тебе, что бы ты ни спросил.
///
Аль-Хайтам выбирает рис для плова на Базаре, когда знакомая ладонь бьёт его по плечу. Он моргает.
— Кавех?
— Я бежал, — сообщает он очевидное, запыхавшись, и аль-Хайтам недоверчиво оглядывает его со всех сторон.
— Из тебя начали выбивать долги? Мне переживать за наш дом?
— Молчать, — Кавех опирается всем телом о его плечо. От его волос пахнет жасминовым маслом. — Ты… Селестия, тут же ужасный рис!..
— Извините, — оскорбленно говорит торговец, — у нас лучший рис из Иназумы и…
Кавех явно не в настроении. Он вытаскивает аль-Хайтама за запястье из его уютных размышлений — и тащит куда-то прочь. Пальцы у него горячие и слегка кусачие своей дрожью. Тревожный знак, решает аль-Хайтам.
Насколько он помнит, никаких заказчиков с мутной репутацией — или дурацкими требованиями, — у Кавеха последние месяцы не было. С Дори тоже всё идёт гладко, они даже начали в шахматы играть в прошлом месяце. Зачем — загадка.
— Хайтам, — Кавех не стремится домой, что, на самом деле, разочаровывает. Аль-Хайтам хочет домой. — Важный вопрос.
Потом он молчит и быстро-быстро — отсрочка неизбежного, паника на курке, — дышит. Аль-Хайтам осторожно выпутывается из его хватки. Обхватывает сам запястье Кавеха — мягко-мягко, будто касание бархата, — и гладит большим пальцем точку пульса. Тот кривится как от удара. Его глаза блестят.
— Я задам вопрос, — Кавех падает на лавочку в тени деревьев, и аль-Хайтам позволяет ему творить всякое неразумное. Например, вести личные разговоры на улице. — И ты не можешь лгать!
— Я никогда тебе не врал, — напоминает тот недоуменно, и Кавех почему-то мотает головой. Мнимый диалог. Воображаемый соперник в мыслях.
— Знаю. Но сейчас — вдвойне никакой лжи. Хорошо? — аль-Хайтам кивает. Теперь Кавех действительно обретает эту паническую решительность — прыжок, падение, ранение. — Ладно. Послушай, я знаю, что это как-то вот из ниоткуда вопрос сейчас, но я, кажется, догадался до кучи вещей одновременно, и у меня… ну, не кризис, конечно, но немножко. И я должен знать. Можешь не отвечать, кстати, если не хочешь, — аль-Хайтам гладит его по запястью и хмурится. Что, во имя Селестии, происходит? — Но я спрошу. Итак, Хайтам. Ты меня любишь?
После этого Кавех решает превратиться в изваяние. Распахнутые глаза. Приподнятая в полувдохе грудь. Поджатые губы. Аль-Хайтам склоняет голову набок, поражаясь его умной глупости.
— Да, — говорит он легко, и Кавех смаргивает ошеломление. — Я тебя люблю. Это проблема?
Кавех молчит. Его пульс понемногу успокаивается под ладонью аль-Хайтама. Потом случается лихорадочный, яркий румянец — ползущий, хитрый, он кусает Кавеха за уши. Очаровательная картина.
— Нет, — тихо говорит он. Опускает ошеломленный взгляд на их руки. — Нет. Я просто… да?
— Да, — осторожно отвечает аль-Хайтам на тысячу вопросов разом.
Его не так сильно беспокоит, что Кавех теперь обладает данным — феерическим и чудовищным — знанием. Это не проблема. Немного сбивает с толку, как от дурацких и смешных идей из разряда тебе нужен был уборщик по дому, Кавех из ниоткуда прыгнул в эту яму.
— Ясно, — он сглатывает. Поднимает голову, но смотрит как-то вкривь, старательно так, почти упрямо. — Ты позвал… нет, подожди.
Кавех моргает. Жмурится.
— Ты хочешь, чтобы я полюбил тебя? — резко спрашивает он, и аль-Хайтам окончательно теряет нить повествования. Такой рваный нарратив — где он годится вообще?
— Это вопрос из разряда "выселишь ли ты меня, если я тебя не люблю"? — он чуть хмурится. — Кавех…
— Я знаю, что нет, — резко говорит он. Потом — мгновение сожаления, — словно сдувается. На его лицо ложатся крапинки теней. Они движутся — листва над их головой будто переглядывается, движимая ветром. — Прости. Просто… Я не думал, что это реально. Возможно. Иногда мне кажется, что я тебя вообще придумал, а потом ты открываешь рот, и я думаю: Селестия, нет, его невозможно придумать.
— Моя любовь, — медленно начинает аль-Хайтам, и слова нужно отмерять, примерить сразу не на себя, превратить их из оружия в пластыри, — не имеет отношения к твоей потенциальной любви ко мне. Я хочу, чтобы ты не волновался об этом.
— И если я не люблю тебя, ты не расстроишься?
— Это разные вещи.
Кавех отводит взгляд и смотрит на каменную улочку. На лужи орехово-золотого света. Закат разливается, как река. Аль-Хайтам учит себя терпению, как в шестнадцать. У него есть сердце — и оно всегда немного болит, побаливает — побаиваясь точно — за Кавеха. Не потому что он не способен о себе позаботиться, но потому, что аль-Хайтам не уверен, где та безопасная зона, до которой его забота может дотянуться. Её начало. Её конец.
У Кавеха в крови — быть непредсказуемым и упрямым. Гордым и очень несчастным из-за своей гордости. Несчастным и отвергающим это состояние. Отторгающим: улыбками, смехом, прикосновением, падением с головой в дела и заботы (о других). Кавех стремится к величию. Аль-Хайтам однажды хочет увидеть его имя на страницах истории.
— Я был в тебя влюблен в двадцать четыре, знаешь ли, — монотонно произносит Кавех, всё ещё рассматривая улицу. Его взгляд скользит по людям. По теням на камнях. Он сосредоточен на отстранении от себя. — А потом я решил всё испортить.
— Я не держу зла за то, что ты тогда сказал, — честно говорит аль-Хайтам, потому что это правда. Иногда что-то в сердце болит. Слова остались занозой, но с ними можно жить.
— Ты не понимаешь, — Кавех досадливо хмурится. — Я никогда не знаю, что возьму и натворю в следующий момент. Жизнь моего отца, — его кадык дёргается, — и моей мамы. Твоя. Наш проект…
— Прекрасно оказался воплощён в реальность, и мы живём в хорошем доме, — плавно вмешивается аль-Хайтам. Он не позволяет себе расстроиться. Это непродуктивно. — Фаранак в порядке. Твой отец… ты знаешь всю историю.
— И если я однажды скажу глупость? — Кавех поворачивается к нему лицом. Глаза у него стеклянные-стеклянные. Аль-Хайтам морщится. — Мне жаль, — слова ватные и скользящие. Кто-то роняет ключи. Кто-то извинения. — Я сожалею, что сказал… ты знаешь, что нам было лучше не встречаться.
Комнату заливал серый свет. Холодный, он заострил гнев Кавеха до стального оружия. Превратил его слова в ножи. Аль-Хайтам не ждал, что на него набросится из испуга и стыда — он ничего не ждал, кроме понимания и принятия его помощи.
— Мне тоже жаль, — тихо говорит аль-Хайтам, вспоминая его лицо. — Мне не стоило говорить много из того, что я тогда сказал.
— Но ты всё ещё так думаешь.
— Это неважно, — аль-Хайтам вздыхает. — За те слова ты прощён, иначе бы не жил со мной.
Он не говорит: именно наша жизнь вдвоем привела меня к полному прощению.
Это из тех истин, которые рождаются и умирают внутри одного человека. Они не предназначаются для жизни в мире — только для существования в голове.
— Но если однажды я опять буду зол…
— Кавех, — непреклонная мягкость его голоса, кажется, останавливает Кавеха. Он перестаёт спускаться по спиральной лестнице вниз. — Я выбрал тебя разумом, а полюбил сердцем. Сомневаюсь, что что-то изменится.
Кавех прикрывает глаза. Аль-Хайтам считает его вдохи. Думает о мирной жизни в их доме. Иногда они не говорят часами, просто двигаясь друг вокруг друга. Солнечные пятна — шествие дня, стрелка часов по кругу, — движутся вместе с ними.
— Итак, — Кавех смотрит на него смелее, и аль-Хайтам приподнимает уголки губ в улыбке, — ты позвал меня жить к себе, потому что был абсолютно очарован мной?
Итак, я слышал, что великий архитектор закончил свой главный проект. Так почему же ты выглядишь таким несчастным?
...Хайтам?
— Какой хороший вопрос, — аль-Хайтам склоняет голову набок. Это всё ещё не совсем верный вопрос. Это не ответное я люблю тебя — но Кавеху и не нужно искать слова. Он пытается всегда быть лучше. Это то, за что аль-Хайтам его всегда будет любить. — Неверный, на самом деле.
Кавех смеётся. Смех всё ещё не такой яркий, как обычно, но их пальцы переплетаются, и улыбка у Кавеха спокойная, без налета тревожности.
Аль-Хайтам думает об их доме.
Аль-Хайтам думает о них.
///
— Итак…
— Хм?
— Если я скажу, что люблю тебя, то с эмоциональной точки зрения ты будешь счастлив?
— Кавех.
— Молчу-молчу. Но всё-таки?
— Я буду счастливее, если мы купим рис. Ты отвлёк меня от покупок.
— В тебе и правда мертва романтика. Но ничего страшного, тебе повезло, что я тебя и таким люблю. А рис мы купим в другом месте, там он и правда ужасный, жучки и прочий кошмар…
Бабочка вспархивает с ветви дерева. В своем кабинете Нахида улыбается.
///
Мысль, записанная в уголке черновика ночью, размазана ладонью не из-за стыда, а из-за налипшей на глаза сонливости:
счастье вот такое.