Chapter Text
Он прожил насыщенную событиями жизнь. Жизнь, наполненную удивительными взлётами и глубочайшими падениями. Оглядываясь назад, Эйгон мог признать, что, вероятно, был не лучшим претендентом на трон короля Вестероса. Он знал это с самого начала, но где-то по пути забыл.
Конечно, власть увлекала: выпивка лилась рекой, а качество шлюх значительно улучшилось по сравнению с теми, которых он покупал за деньги, когда был всего лишь принцем, и теми, кто отдавался ему бесплатно, когда на его голове была корона. Одним из его самых больших сожалений было то, что он не воспользовался ими в полной мере до Грачиного приюта.
Не поймите его неправильно, он всё ещё мог возбудиться, но к тому моменту, как шлюхи переставали с отвращением плакать из-за ожогов, покрывавших его некогда безупречное тело, настроение уже безнадёжно портилось.
Эйгон пребывал в меланхоличном настроении, вспоминая всех, кого потерял. Да, даже тех, кого убил собственными руками. Хелейну... Джейхейриса... Мейлора. Даже этого чёртова зануду, своего младшего брата. На этот раз он мог признаться, что скучает по этому невыносимому придурку.
Но только не по Отто.
Отто был мудаком.
Все погибли, потому что Отто не мог просто наслаждаться должностью десницы Короля. В которой был ужасен. Ради всего святого, даже Кристон был лучше него. Кристон. Коль. Он даже не был лордом. Неудивительно, что недолгое правление Эйгона обернулось крахом, с таким-то окружением.
«Кому вообще нужна власть?!» — подумал Эйгон, захлёбываясь собственной кровью. Это чертовски скучно. Нельзя делать то, что хочется, дни тянутся долго, а ещё слишком много ответственности и людей, которых нужно успокаивать и о которых нужно думать. Это неблагодарная работа без каких-либо наград, кроме блестящей короны и возможности казнить людей за то, что они споткнулись на лестнице, ведущей в Большой зал. Люди либо принимают твои слова за закон (как Коль), либо просто игнорируют и делают что вздумается — например, сжигают Речные земли, потому что увидели кого-то с тёмными вьющимися волосами, очень похожего на некоего племянника — того самого, которым решил поужинать твой дракон (ебучий Эймонд).
Во всём виноват Эймонд. Эйгон это понял, ещё когда впервые увидел его младенцем. И он пытался сказать об этом матери, но нет ведь, сами боги не допустили бы, чтобы она услышала хоть одно дурное слово о своём дражайшем сыночке.
Но нахуй брата и его острую интеллектуальную недостаточность, факт остаётся фактом: Эйгон скучал по своей семье. Он скучал по всем. Он скучал по тому времени, когда ещё не стал королём и когда на Дом Таргариенов не обрушились смерть и разрушения.
Последние мысли короля Эйгона II Таргариена — о том, что жизнь обретает смысл, когда умираешь, захлёбываясь собственной кровью, после нескольких бокалов вина, в луже собственной мочи.
С такой жизнью в конце концов приходишь в себя.
***
Он проснулся в тумане сна и опьянения, потягиваясь и не понимая, где находится. Щурясь от солнечного света, проникающего в комнату, он первым делом услышал шум. Эйгон со стоном поднял голову со стола, на котором заснул, и пьяно вытер слюну, которая стекала изо рта по щеке. Мозгу потребовалось необычайно много времени, чтобы сфокусироваться на увиденном. Его последним воспоминанием было то, как он задыхался, ясно осознавая, что мразотный Корлис как-то к этому причастен.
Поэтому его нельзя было винить за путаницу в мыслях, когда он очнулся в таверне. Он пожал плечами, списав это на пьяный кошмар, хотя и не помнил, чтобы хоть раз пользовался гостеприимством Шелковой улицы после коронации. Пьяному Эйгону, должно быть, каким-то образом удалось пройти мимо всех стражников.
Он мысленно ухмыльнулся, поднося кубок ко рту. По пьяни Эйгону всегда приходили самые умные мысли, и не важно, что все вокруг утверждали обратное — именно об этом он подумал, делая глоток из кубка.
И тут же выплюнул всё обратно.
В голове всплыли картины собственной смерти. Последний вкус на губах, прежде чем его сменили кровь и желчь, каменный пол, впивающийся в спину, когда он хватал ртом воздух и так и не мог вдохнуть.
Во время войны шлюховатая сестрица причинила ему немало говна, но это? Это уже перебор, большего унижения и придумать нельзя.
Испортила ему выпивку.
Он попробовал ещё раз с тем же результатом.
Не желая признавать поражение, он попытался в третий раз. Но в этот раз забрызгал стол не из-за внезапного и трагичного отвращения к веселящей субстанции в кубке, а потому что в таверну только что вошёл Эймонд Таргариен.
Его давно мёртвый — то есть серьёзно, очень, очень мёртвый брат.
Поначалу Эйгон не смог сдержать улыбку. Он очень скучал по брату и его поистине ужасным попыткам незаметно передвигаться по Королевской Гавани. Он считал себя невъебенно умным, но при этом так и не допёр, что единственное заметное украшение на его лице даже с поднятым капюшоном очень бросается в глаза всем прохожим.
В конце концов, в стране было не так много людей, носивших кожаную повязку на глазу. Ни один человек, проходя мимо Эймонда в капюшоне, не задался бы вопросом: «Кто это?». Кого он вообще обманывал.
Все вокруг знали, что это он, но предпочитали помалкивать, поскольку знали, что Эймонд, принц с повязкой на глазу, был эмоционально нестабильным человеком.
Вот и сейчас улыбка, украшавшая лицо Эйгона, быстро исчезла, потому что брат ворвался в таверну, расталкивая людей на своём пути, и направился к нему с совершенно зверской мордой. Если честно, Эйгон уже устал успокаивать своего абсолютно неадекватного братца. Тот схватил его за плащ, стащил со стула и, не дав даже встать на ноги, потащил по, скажем прямо, отвратительному полу таверны.
Эйгон опустил взгляд и отвернулся от смеющихся посетителей бара. Они вышли на улицу, и дверь наконец скрыла их из виду.
Кажется, Эймонду не составило труда вздёрнуть Эйгона на ноги. Он всегда удивлялся, сколько силы крылось в человеке, похожем на укутанную в чёрную кожу белобрысую кочергу. Это было неестественно и стало ещё одной причиной, по которой Эйгон предположил, что мать заключила сделку с какой-то беспринципной ведьмой из Дорна, когда была беременна его братом.
У Эйгона начали подкашиваться ноги. Сначала он подумал, что это последствия полученных во время войны ранений. Ожоги и переломы приковали его к постели, он мучился от боли. Ноги ослабли, и, поправившись, он, к своему ужасу, стал ходить как Ларис Стронг. В тот день, когда Ларис предложил ему одну из своих палок, Эйгон чуть не забил его этой палкой до смерти.
Придя в себя, он понял, что это не было возвращением старой травмы. У него подкашивались ноги, потому что он был пьян. Как бы то ни было, в итоге он вцепился в брата, который пялился на него с тем самым выражением лица. Выражение, которое говорило: он хуже грязи, но Эймонд будет его терпеть, потому что мамуля будет недовольна своим золотцем, если оно «случайно» сбросит Эйгона с очень высокого утёса.
«Бля, я скучал по этому взгляду», — подумал Эйгон и, не заботясь о собственной безопасности, бросился к брату, крепко обнимая его. Эймонд не ответил ни единым жестом. Хотя нет, он активно пытался оттолкнуть Эйгона.
Он не возражал. Эйгон был слишком счастлив, чтобы переживать из-за того, что брат был в шаге от того, чтобы забить его до смерти собственным сапогом. На глаза Эйгона навернулись слёзы, когда он вцепился в него, и запах дракона и кожи позвал его домой.
— Что. Ты. Делаешь?! — прорычал Эймонд, пытаясь отодрать от себя его руки.
— Ничего, — прошептал Эйгон, ещё крепче прижимаясь к нему. С обречённым вздохом Эймонд перестал отбиваться, смирившись с тем, что Эйгон будет цепляться за него, пока приступ братской любви не закончится.
Эйгон не мог сдержать прерывистого дыхания.
— Ты плачешь? — спросил Эймонд, чьё и без того невеликое терпение начало иссякать.
— ...Нет.
Эймонд выругался себе под нос.
— Хелейна родила тебе близнецов. Перестань позориться и хоть раз в жизни будь хорошим мужем и сделай вид, что ты не разрушил ей жизнь.
Эйгон внезапно отстранился от Эймонда.
— Близнецы... Ты сказал близнецы!?
Эймонд не удостоил его ответом, тяжело выдохнув через нос и отряхивая плащ. Эйгон, пошатываясь, отошёл от него. Оглядев Королевскую Гавань, он сел на край фонтана и провёл руками по волосам.
Он не верил ни в старых богов, ни в Семерых. Это чушь, которую распространяли среди доверчивых масс, которые были глупцами, если верили, что богам есть дело до того, что они делают, как себя ведут или с кем трахаются. Однако он не мог считать это ничем иным, кроме как знаком.
Шанс убедиться, что то, что произошло раньше, не произойдёт снова.
Никакой войны. Никакой смерти. Никаких шансов на то, что Эйгон умрёт в одиночестве, всеми ненавидимый и брошенный, с наполовину сгоревшим членом и в луже собственной мочи.
Он бы всё исправил. Однако он не мог начать предотвращать собственную смерть, пока был пьян.
Он повернулся к брату.
— Мне нужно собраться с мыслями. Просто принеси мне воды.
Эймонд без колебаний подошёл к нему и толкнул в сверкающую воду фонтана. Эйгон не совсем это имел в виду, но решил, что и так сойдёт. Даже если Эймонд держал его голову под водой чуть дольше, чем было нужно. Он не слишком задумывался об этом. Насилие для Эймонда было способом проявить привязанность к любимым людям. Потому что он был проклят с рождения, а ещё очень, очень двинутым. Может, сам он и винил во всём случившемся потерю глаза, вот только Эйгон знал, что он двинулся задолго до этого.
Вынырнув на поверхность, Эйгон жадно вдохнул воздух, чувствуя одновременно головокружение и ясность ума.
Ничего не сказав ухмыляющемуся брату, Эйгон выбрался из фонтана. С его одежды стекала вода. Быстро тряхнув головой, он с радостным возгласом побежал к замку. Он не мог бегать после Грачиного Приюта. Он забыл, каково это — чувствовать ветер в волосах. Он не мог почувствовать этого даже с Солнечным Огнём, что разбивало ему сердце.
***
Он ввалился в дверь покоев Хелейны, пытаясь унять боль в боку, которая началась вскоре после импровизированной пробежки по городу. Перед глазами всё плыло, пока он пытался вдохнуть. Опершись руками о колени, он пытался отдышаться, пока зрение не прояснилось и не исчезло ощущение, что он вот-вот упадёт лицом в пол.
Ему потребовалось немало времени, чтобы прийти в себя, но потом он поднял голову и посмотрел на кровать. На свою сестру. На свою жену.
Ни следа той оболочки, в которую превратилась его сестра, прежде чем покончить с собой. Женщины, сломленной горем и чувством вины. Сердце сильнее забилось в груди, когда он смотрел на её нежную, весёлую улыбку, с которой она прижимала к груди одного из новорождённых детей.
Хелейна была странной, но, если честно, по ней он скучал больше всего.
Его мать обошла кровать с другой стороны, держа на руках второго запелёнутого ребёнка. В отличие от Хелейны, при виде него она не выглядела ни удивлённой, ни счастливой.
— Эйгон, — сказала она без каких-либо эмоций, кроме вечной нотки разочарования, которое всегда испытывала, обращаясь к нему.
— Мама. — Эйгон не был готов разбираться в своих чувствах к матери. Возможно, когда-то она заслонила его собой от дракона, но ещё она намного сильнее любила другого своего сына и даже не пыталась этого скрывать. Она проклинала его в тот день, когда умер Эймонд, кричала и спрашивала, почему вместо него не умер он.
Она просто любила Эймонда сильнее, чем Эйгона. Человека, который не только убил собственного племянника и развязал войну, но и сжёг большую часть Речных земель, обрекая мужчин, женщин и детей на мучительную смерть. И даже после всего этого разочарованием всё равно был Эйгон.
Эйгон подошёл к ней и протянул руки, чтобы забрать ребёнка. Когда она вздрогнула, крепче прижав к себе младенца, Эйгон почувствовал раздражение.
— Моё дитя, матушка.
Алисента колебалась, но под пристальным взглядом Эйгона и умоляющим — Хелейны осторожно передала ребёнка ему на руки. Он посмотрел на сына, проклиная себя за то, что упустил всё это в первый раз. Оглядываясь назад, он понимал: та ночь в борделе того не стоила, пусть даже ему стремились угодить сразу две барышни.
— Оставь нас, — прошептал он матери, направляясь к Хелейне и не сводя глаз с Джейхейриса.
Внутри него всколыхнулись эмоции. В последний раз он видел сына мёртвым и изуродованным в отместку за другого отобранного сына. Нежно поцеловав его в макушку, он повернулся к Хелейне.
Он не позволит им страдать из-за чужих ошибок. Но он не мог сделать это в одиночку и знал, что Хелейна — единственный человек, которому он может доверять в этом проклятом замке.
— У меня есть для тебя сказка, жена.