Chapter Text
и сказала Куутар: ступайте же, ибо судьба ваша отныне принадлежит лишь вам. возведите города в свою честь, возделайте поля, покинутые звездами, разожгите маяки, и запомните имя мое — но не для пустых молитв, а ради сохранения душ ваших. покуда ступаете вы с именем моим на устах да осеняет вас лунный свет, не будет темный король иметь над вами власти.
[Алия Гиперборейская, “О Сотворении Мира и Обмане”]
— Останавливаемся, — скомандовал Иллуги, как только изрезанная трещинами мертвая земля уступила место старым, одичавшим полям.
Вид и отсюда открывался весьма безрадостный: плотные серые тучи, сквозь которые не пробивался ни единый лунный луч, так еще и нависающие над самыми головами — Анлейв попытался даже пошутить, что им всем нужно пригнуться, чтобы не заблудиться там в облаках, но встречен был напряженным молчанием, — жухлые сорняки под ногами и серые комья земли, которая не возделывалась уже десятилетиями. Где-то вдали, окутанные туманом, маячили остовы деревенских домов, изъеденные непогодой и временем — вечное горькое напоминание, скребущийся где-то под ребрами стыд. Старый знакомец. В эти дни Иллуги не удостаивал его даже кивком.
— Здесь тихо. Полчаса на отдых, потом двинемся дальше. В Нашгороде будем к вечеру.
Город виднелся уже на горизонте: знакомые очертания колокольни, едва заметные, но уже вселяющие надежду в сердце огоньки дозорных башен, указывающие безопасный путь даже самой глубокой ночью. Иллуги куда больше нравилось смотреть на них. Сжимающая сердце тревога понемногу рассеивалась, стоило только заприметить их первый всполох — все спокойно. Дикая охота не осаждает городских стен. Соседи не зовут на помощь. Рабочие на полях смогли закончить жатву в безопасности. Все хорошо.
Глупые тревоги. Разве не Нашгород был первым из городов, что свободные люди воздвигли на новорожденной земле? Разве не Богиня Луны возложила первый камень его стен? Разве не его дозорные башни оберегали путь первых паломников, когда те отправились на остров Паха? Веками, задолго еще до того, как сам Иллуги, его бабка и его прабабка ходили по этой земле, Нашгород сторожил побережье и сражался со смертью; как глупо было думать, что дикая охота осадит его за каких-то два дня — как самовлюбленно было думать, что великая беда случится именно тогда, когда одного из капитанов не будет в его стенах!
Будто он особенный какой-то.
Двадцать с лишним лет за поясом, а мечты — все еще детские.
Иллуги ничего с этим поделать не мог. Тревога следовала за каждым его шагом — может, она и родилась вместе с ним; а может, поселилась под сердцем в тот день, когда его младенцем еще нашли среди останков торгового каравана — и назвалась по имени в первый раз, когда старик, подвыпив, рассказал, как было дело. Как Иллуги — младенец, спокойный такой, что аж жутко — лежал на пропитанной ядом и кровью земле. И не ранило его, гляди ж, не раздавило в суматохе — точно дикая охота, перебив весь караван до лошадей, пощадила вдруг одного ребенка.
А может, тревогу ему — вместе с именем — подарила старая ратница. Иллуги помнил еще ее лицо, иссеченное морщинами, и ее голос — хриплым карканьем подзывала она его, когда навещала старика, чтобы угостить чем-нибудь сладким. Странная — все так считали. Но дралась хорошо — в молодости, рассказывали, целую свору дикой охоты могла уложить в одиночку. Настоятельница потому и прикрывала глаза на все ее причуды.
(Иллуги потом подсмотрел — случайно вышло, правда, попалась в архиве древняя книжка, — что имя его новое значило. Хорошо, что старуха к тому времени уже умерла — обижаться на призрак было всяко проще.)
К своему перекусу Иллуги едва притронулся. Надгрыз только ломоть хлеба, едва разжевал солонину — даже вкуса не почувствовал. Есть совсем не хотелось. Хотелось поскорее оказаться дома, смыть с себя всю кровь и грязь, окунуться с головой в горячую воду и откисать там, пока старик не затарабанит в дверь и не позовет к позднему ужину; рыбаки должны были вернуться сегодня с утра с уловом, и, ох, самый ведь сезон для лосося, разве нет?
От одной мысли о лохикейтто — горячем, только-только с огня, щедро заправленного сливками, из свежевыловленного лосося, такого, что еще этой ночью резвился себе в бухте, с крупными кусками картошки, что разваливалась бы во рту и обжигала бы паром язык — в животе заурчало. Вчерашний хлеб и сморщенные фрукты даже так не вызывали большого желания их съесть; надо было все равно. Он мало спал, даже не поужинал вчера перед выходом, а последнее, что отряду нужно было — ослабший от голода и недосыпа капитан.
Иллуги вздохнул. Отправил в рот чернослив и едва не закашлялся: ягоды оказались свежими, едва еще влажными и тягучими, с ярким дымным привкусом, который забился аж в нос; откуда только…
Он нашел взглядом Бьорна.
Их вечерний патруль затянулся. По пути все было тихо — они дошли до этой самой деревни, осмотрели хмуро ее останки, и могли бы возвращаться. Могли бы быть давно уже дома — Иллуги поджимал губы, думая о том, какую опасность тогда бы упустили. Его беспокоило что-то почти всю дорогу — странное чувство, впившийся в затылок взгляд, силуэты на краю поля зрения, притаившиеся в сорной траве тени, неуловимый шепот на ветру, — и он скомандовал двигаться дальше. Просто проверить.
Старшие ратники называли его одаренным. Говорили, что сами не начали слышать дикую охоту, пока не столкнулись с ней сотню раз в бою — да и то, далеко не каждому так везло, вон старик хотя бы, сколько этих тварей уложил, а все еще был к ним глух, как новорожденный щенок, — а он, гляди, с малых лет уже!
И раз уж капитан что-то слышал — значит, что-то там было.
Нечисть встретилась им уже в мертвых землях. Попыталась напасть из засады — Иллуги едва успел разобрать ее шепот, в последний момент смог оттолкнуть Бьорна с пути и встретил чужие когти собственным копьем; им повезло — твари только оттеснили их дальше от границы, почти в самое сердце мертвых земель, но даже никого серьезно не ранили. Анлейву разве что порвали форменную шинель, но даже не добрались до кожи, и самым страшным в итоге оказалось то, что наступила ночь.
Короткие сумерки сменились густой, вязкой темнотой, что липла к векам, стоило только моргнуть. Пытаться искать дорогу к городу было бы крайне глупо — все равно, что сдаться на милость дикой охоте и оставить свою душу в вечной службе у Темного короля.
Лучше было оставаться на месте и ждать утра.
Пока трое спали, еще трое стояли на дежурстве. Иллуги сменили уже заполночь — но глаза он смог сомкнуть только перед самым рассветом; тревога все никак не желала его отпускать. Едва только ему казалось, что он готов уснуть, как рядом трещала ветка — шуршали листья — вздыхал слишком громко спящий товарищ, и ледяные ее когти снова сжимали сердце.
Спал он плохо.
И проснулся от спора рядом. Бьорн, как оказалось, едва лишь рассвело, решил отправиться в лес — подстрелить птицу или зайца, как сказал он сам, найти хоть что-нибудь, потому что в последний раз они ели вчера днем, а путь предстоял долгий, и совершать его на голодный желудок не хотелось никому. Вернулся он не с птицей и не с зайцем, а с полными руками припасов — хлеб, чуть подсохший, но все еще пригодный, крупные ломти соленого мяса, щедро усыпанные специями, и даже какие-то сухофрукты. Анлейв говорил, что это все происки нечисти, и Бьорну не следовало это даже трогать — кто вообще будет печь хлеб в такой глуши? Здесь же и человек не живет — уж не наловчилась ли дикая охота жечь костры и засаливать мясо, как люди? Дальше что, мед начнут варить и рожь возделывать?
Иллуги надломил буханку хлеба. Принюхался. Бросил кусок в горящий еще костер — тот, как и полагается хлебу, всего лишь обуглился, а не обратился червями и трухой. Надкусил даже ломоть мяса — и оно осталось таким же, вместо того, чтобы расползтись гнилью во рту.
Ивар предложил освятить всю еду словом Куутар. Сам же и прочитал молитву — ничего так и не случилось.
Отряд был голоден. До Нашгорода оставалось еще добрых полдня пути — и кто знает, не встретится ли им еще свора дикой охоты?
Богиня с тобой, решил Иллуги. Но приказал еду пока спрятать — дождаться, пока они выйдут из мертвых земель, и там уже смогут позавтракать.
— Бьорн?
Если Иллуги свою порцию доел через силу, то Бьорн — даже и не притронулся. Так и сидел поодаль от остальных, сжимая в руках ломоть хлеба и разрывая его на мелкие кусочки. Что-то было не так — перенервничал он, что ли?
— Капитан!
Он вздрогнул, вскинул тут же взгляд — огромные глаза уставились на Иллуги так, будто его тут застали за чем-то крайне неприличным.
— Капитан, — повторил он уже чуть тише. Сливы упали с его колен в сорняки, а он и не заметил, вместо этого набирая воздуха в грудь, чтобы едва слышно продолжить: — Мне… надо с вами поговорить.
Иллуги нахмурился.
Бьорн не был плохим парнем. Не был он и плохим ратником — неуверенным, порой, да больше любившим сидеть над книгами, чем драться с нечистью лично, но от боя никогда не бежал; никогда бы он и не замыслил злого ни отряду, ни городу, ни капитану. Иллуги всем своим солдатам верил — каждого знал по имени, по вкусам в еде, по походке и по любимому приему в битве. Бьорна он ни в чем подозревать не собирался…
…а все же.
— Сознавайся уже, — бросил. Бьорн вдохнул шумно и опустил глаза в траву.
— Я… понимаете, я случайно. Ох, богиня, избавь меня от греха.
— Бьорн. Что ты сделал?
На ум пришли тут же старые сказки о лодках, что прибывали иногда из-за границы лунного света, нагруженные доверху всяким: едой, вином, золотом, драгоценными камнями, мехами диковинных зверей и плодами, что нигде в подлунном мире не росли. Говорили, что это Темный король, забрав умерших к себе во владения, отправляет свободным людям дары в надежде захватить и их души, помутить их разумы и обратить в своих безвольных слуг; церковь каждую такую лодку сжигала, стоило ей пристать к берегу — чтоб ни одна, даже самая слабовольная душа не позарилась. Иллуги сам их в жизни не видел — но, подумалось ему, вдруг одна такая появилась неподалеку от их ночлега?
Пусть и не было рядом ни моря, ни даже самой малой речушки. Темный король коварен — придумал бы, как соблазнить одинокого, заплутавшего в мертвых землях смертного.
Хватит ли ему всего двух слив и ломтя хлеба? Стоило ли им спешить в город, чтобы там исповедаться и очиститься в святых водах?
— В лесу… — Бьорн зажмурился. — Я набрел на дом. Одинокий. Вот так просто — среди всех этих сосен, он вдруг… стоит. Я зашел — думал, дозовусь хозяев, или что еще, но там — никого…
— И ты нашел эту еду там?
Воистину, коварство Темного короля не знало границ. И как только Иллуги сразу не понял?
Стоило бы повнимательнее слушать проповеди.
Бьорн кивнул.
— Я думал, ну, странно, конечно, но все выглядело приличным, и свежим, и, понимаете, я же не дурак — я сам и молитву прочитал, и обережным знаком их осенил. Но только я хлеб в руки взял, — он вздрогнул. Выдохнул едва разборчиво: — Он появился. Тут же. За моей спиной.
Даже Иллуги, прогуливающий проповеди с тех самых пор, как старик разрешил ему взяться за копье, знал, что Темный король под свет Куутар выйти не может — хоть и желал он отомстить богине, что обманула его когда-то, один лишь шаг под луной превратил бы его в горстку пепла — потому и приходилось ему высылать проклятые дары, в надежде хоть так добраться до свободных ныне людей.
— Кто — “он”?
Может, и вправду дикая охота научилась хлеб печь и фрукты сушить?..
— Альв, капитан! Альв!
Иллуги осторожно присел рядом.
Об альвах церковь говорила мало. Вспоминали их чаще всего в сказках — тех самых, что читали непослушным детям перед сном, угрожая, что страшный и ужасный альв найдет их среди ночи, заберет себе, а вместо них оставит в кроватке подменыша, который будет и чище, и умнее, и не будет носа от каши воротить. Детям постарше раскрывали, что альвы есть то же самое, что и дикая охота, а значит, и поступать с ними стоит точно так же — не заговаривать, в глаза не смотреть, не слушать, и лучше всего сразу убивать, чтоб на одну тварь под светом Куутар меньше стало.
Что будет, если взять у альва еду, никто и не проверял.
Ни один глупый младший сын в сказках такого еще не совершал.
— И что же… — осторожно начал Иллуги, наблюдая за тем, как дрожащие пальцы Борна разрывают проклятый альвийский хлеб на кусочки все меньше и меньше. — Что же дальше?
— Он разозлился. Сказал, что раз я украл что-то из его дома, то он. Он заберет у меня самое дорогое что у меня есть. И, — Бьорн поднял голову снова, потянулся вдруг к Иллуги, схватил его ладони своими, тараторя слова одно за другим: — Понимаете, капитан, я не знаю, как, он, должно быть, околдовал меня чем, разум мне заморочил, только я возьми да скажи, что у нас в отряде вы и есть самое дорогое!
Иллуги замер.
Чужую речь он разобрал прекрасно, и мог себе даже сейчас представить: вот кухня, темная и наверняка вся в паутине, вот Бьорн с хлебом в руках, вот чудовище, загородившее дверной проем — темнота, насмешки ради принявшая облик человека, хриплый голос, доносящийся откуда-то из недр земли, требующий назвать самое дорогое, отдать самое дорогое…
— Бьорн.
…самое дорогое.
Самое дорогое в отряде — это капитан.
Он медленно моргнул.
— Ты отдал меня. Альву?
Альвы. Что он знает об альвах? Та же дикая охота — только, видать, умнее. Умеющая разговаривать. Заключать сделки. Печь хлеб. Если это та же дикая охота — можно ли его попросту убить? Наверняка же можно. Церковь учит их убивать. Да и все в этом мире можно убить — даже Темный король обратится пеплом, как только ступит на подлунные земли, а значит…
— Боюсь, что все именно так.
Иллуги вскинулся, давя в горле так постыдный для ратника вскрик.
Фигуру, что стояла за спиной Бьорна (как он ее не заметил, как он только мог ее не заметить, не услышать, хоть бы за секунду до, он же должен был заметить) никак нельзя было назвать нечистью. Всем он был похож на человека: лицом, руками, голосом, даже одеждой — встреть Иллуги такого на рынке, скользнул бы лишь взглядом и решил, что перед ним какой-то дворянский сынок. Вон, плащ расшит даже как-то причудливо, и пояс еще — точно немалых денег стоит, со всеми этими пряжками.
От этих мыслей сделалось тут же дурно. Если Иллуги не мог его услышать и почуять, как всякую дикую охоту, если даже глядя на него прямо, не мог отличить от человека — уж не прятались ли подобные ему аж в Нашгороде? Да хоть бы на том же рынке!
— Вашему товарищу, — продолжила тварь, точно и не замечала напряженного молчания, — стоило бы всего лишь попросить. Я бы не посмел отказать в помощи заплутавшим…
— Ври дальше, — буркнул Иллуги, оглядываясь через плечо. Остальные пока еще ничего не заметили, поглощенные историей, которую начал рассказывать Анлейв; хороши же у него солдаты! У них тут нечисть под носом сидит, а они…
Хорош же из него капитан, раз его отряд не видит нечисть, даже когда она сидит в двух шагах!
Копье лежало совсем неподалеку. Если отойти к нему, незаметно, шаг за шагом…
— Прошу прощения, — снова подала голос тварь. Как назло, ничуть не хриплый и не жуткий — самый обычный, человеческий, мягкий и даже в чем-то приятный; чушь — так они все людей и околдовывают. — Я бы предпочел забрать вас с миром, капитан. Ваши люди устали. Вам не нужна еще одна битва.
Сама внимательность.
Иллуги развернулся резко — тварь так и не тронулась с места. Стояла себе, заложив руки за спину, улыбалась даже; а зубы-то, подумалось, скалить наверняка боится — они-то точно острые, гадкие, как у зверья, чуть губы поднимет — и сразу всю его натуру видно будет.
— А если я откажусь?
— О, — улыбка медленно сползла с лица нечисти. Тут Иллуги его и подловил: вместо того, чтобы двигать мышцами, как всякий нормальный человек, тварь точно растягивала заново кожу. Будто под бледным ее полотном не было совсем ничего — как воск, она растекалась, размывалась и принимала новую форму за какую-то секунду, моргни — и уже упустишь. — Понимаю. Но в таком случае мне придется погрузить ваш отряд в сон.
Бьорн содрогнулся всем телом.
Нашгород маячил уже на горизонте. Хотелось домой. Хотелось в горячую воду, хотелось снять с себя заляпанную отравленной кровью одежду, хотелось насыпать себе тарелку свежего супа и уснуть на мягкой кровати.
Всем им хотелось одного и того же.
— Эй.
Анлейв успел закончить свою историю. Должно быть, он обернулся, чтобы спросить у капитана, сколько еще их полчаса будут длиться, не пора бы им уже выдвигаться, все ли в порядке — и увидел нового гостя.
— Нужна помощь?
И, конечно же, принял его за простого путника. Без лошади, без телеги, без припасов — наверняка какой-то богач, заблудившийся в диких полях. Иллуги бы и сам решил точно так же.
Альв был один. Их — шестеро. Пятеро — Бьорн, похоже, не собирался приходить в себя достаточно, чтобы драться. Они только этой ночью разделались с отрядом дикой охоты. Альв — та же дикая охота, значит, они вполне могут его убить? Да, тварь появилась словно из ниоткуда — так, может, туда же и исчезнет, если ей пригрозить? И отстанет, хотя бы ненадолго — они успеют добраться до Нашгорода, там Иллуги сразу же отправится в церковь, они с настоятельницей придумают, что делать; не сунется же нечисть прямиком в дом Куутар?
Иллуги вдохнул.
Выдохнул.
Тварь наблюдала за ними из-под ресниц.
— Дальше ты поведешь ребят, Анлейв, — скомандовал Иллуги, не сводя с нечисти взгляда. Рисковать совсем не хотелось: может, альвы и вправду умели усыплять людей. Может, за ним следовала уже орда дикой охоты. — Собирайтесь и отправляйтесь в Нашгород. Я помогу этому господину и догоню вас.
Иллуги придумает, что делать. Главное — чтобы тварь не тронула его отряд.
— Один? — Анлейв нахмурился.
— Не переживайте, — тварь улыбнулась чуть шире. — Обещаю, что верну вашего капитана в целости и сохранности.
Главное — чтобы они добрались домой в безопасности, смыли с себя грязь и наконец нормально поужинали.
— Если я задержусь, Бьорн, — Иллуги бросил на него последний взгляд; он вздрогнул снова и постарался выпрямиться — лишь бы не вызвать у Анлейва еще больше подозрений. — Загляни к Никите, как вернешься.
Рыбаки ведь вернулись с утра. В каждом доме сегодня будет калакейтто.