Work Text:
Джон МакТавиш всегда был увлекающимся ребёнком. Его родня давно привыкла к тому, что круг интересов гиперактивного чада менялся так же непредсказуемо, как зимний ветер в дорогой сердцу Шотландии.
Первым серьёзным увлечением пятилетнего Джона были динозавры. Даже не просто увлечение, а самая настоящая одержимость. Игрушечные тираннозавры и трицератопсы заполняли всё свободное пространство детской комнаты; атласы с яркими, почти пугающе реалистичными картинками были самым желанным подарком; кассеты с фильмами и документалками были засмотрены маленьким Джонни едва ли не до дыр. И даже сложновыговариваемые названия, вроде какого-нибудь микропахицефалозавра, его ничуть не отпугивали — наоборот, он заучивал их с упрямым упоением, повторяя до тех пор, пока язык не переставал заплетаться.
Следующим, что полностью завладело вниманием Джона, стала астрономия. Тогда его было просто невозможно загнать домой по вечерам. Пластиковый телескоп, подаренный на день рождение, мгновенно стал самой ценной вещью в доме, атласы про динозавров заменили такие же по астрономии, а на стенах в комнате висели распечатанные схемы созвездий. Теперь Джон запоминал названия звёзд и галактик. Орион, Кассиопея, Бетельгейзе — новые слова вылетали изо рта, вытеснив ужасающего микропахицефалозавра.
Потом были модели кораблей с сотней аккуратно вырезанных и склеенных деталей. Ещё позже — футбол, с бесконечными тренировками, матчами и попытками повторить увиденный финт в саду за домом.
Каждому новому увлечению Джон отдавался с безоглядной страстью — нырял с головой, исчезал полностью и, сам того не замечая, утягивал за собой всех вокруг.
Так отец МакТавиша без труда отличал фрегат от галеона и мог рассказать всё о корабельной оснастке, а матушка при желании могла бы перечислить позиции всех игроков на футбольном поле и объяснить, кто за что отвечал.
Поэтому, когда к пятнадцати годам Джон вдруг всерьёз заинтересовался армией — юношеские лагеря военной подготовки, рассказы о службе, — никто особенно не удивился.
Матушка МакТавиша только вздохнула и решила, что и это пройдёт. Как динозавры, астрономия и всё остальное.
Но это не было мимолётным увлечением или простым интересом мальчишки, решившего поиграть в войнушку, потому что оружие и солдатская амуниция — это круто.
Может, дело было в любимом дяде, которым Джон восхищался с детства — в его рассказах, в выправке, в той уверенности, с которой он держался. Может, в самом Джоне — в юношеском максимализме и представлениях о защите слабых, вере в бравое дело.
Так или иначе, армия ответила Джону взаимностью, пусть и требовала от него очень многого. В конце концов это стало не просто делом его жизни, а самой жизнью.
Жизнью полной тяжёлых тренировок и вечной грязи; ранних подъёмов и заданий, где не было права на ошибку. Жизнью полной постоянной опасностью и вечно держащейся рядом, ходящей бок о бок, смертью — самой верной и преданной любовницей.
Как и всегда, Джон отдавался делу без остатка — с тем самым упрямством, которое было у него в крови, с тем самым запалом, присущим исключительно Джону МакТавишу.
Так он в итоге дослужился до работы в оперативно-тактической группе 141 — элитном подразделении, куда случайные люди не попадали.
Когда Джон только присоединился к ОТГ под командование капитана Прайса, он довольно быстро обнаружил для себя… новое увлечение. Хотя «обнаружил», пожалуй, не передаёт мощь снёсшей его бронированной фуры в лице лейтенанта Саймона Райли с позывным «Гоуст». Да и «увлечение» — слово слабоватое, одержимость звучало куда как честнее.
К слову, Гоуст невольно привлекал к себе внимание даже бывалых и уже работавших с ним солдат.
На голову выше каждого из ОТГ-141, косая сажень в плечах, голос — холодный, как арктический ветер, а от маски и в хорошо освещённом помещении становилось не по себе. Череп, безусловно, заставлял обмочить штанишки не только врагов, да и повседневная балаклава смотрелась не менее жутко и странно.
Крайне необщительный, пугающий, да к тому же настоящий профессионал, полностью оправдывающий мрачную ауру.
О Гоусте ходило столько слухов, что Джон иногда ловил себя на мысли, что о Лохнесском чудовище на родине и то меньше слышал. Конечно, половина из них звучала откровенно бредово, а вторая — слишком жутко и правдоподобно, чтобы их игнорировать.
В глазах Джона Гоуст был… интересным. Не просто интересным — считай, магнит невероятной мощности, а Джон МакТавиш — всего лишь слабая, безвольная скрепочка или, после особенно убийственных миссий, железная стружка, которую притягивало к лейтенанту, и сил противостоять этому, ну совершенно никаких.
Джону посоветовали держаться от Гоуста подальше. Может быть, это было бы наилучшим решением, но с МакТавишем разумные предупреждения не работали.
Оглядываясь назад, Джон был рад своей бараньей упёртости. Не будь в нём этого треклятого шотландского упрямства, Гоуст так и остался бы для него мрачным лейтенантом — голосом в наушнике, тенью за спиной во время миссий.
А в итоге, конечно, не без ледяных взглядов, ядовитых слов и периода раздражённого игнора, но Джон узнал о Саймоне Райли куда больше, чем следовало для его душевного спокойствия и сердечной работы без сбоев, — глупая, качающая кровь, мышца частенько замирала при виде Гоуста вовсе не от страха.
Не рискнул бы колоть этот ледник, образовавшийся ещё в меловой период, — не узнал бы про ублюдский юмор, про типично британские привычки, про прошлое, от которого тянуло холодом и болью так, что собственное нутро выворачивало.
Теперь же МакТавиш мог по едва заметному наклону головы или взгляду угадать настроение Гоуста. Теперь он был не просто сержантом или Соупом, он стал Джонни.
Не его бы непробиваемость, и не было бы одной из самых слаженных и самых эффективных двоек.
Правда, несмотря на покорённые вершины и изученные глубины лейтенанта, увлечённая одержимость или одержимая увлечённость никуда не делись. Гоуст оставался кладезем новых тайн и открытий, не иначе как камень с сотней граней. И Джон, разумеется, не собирался останавливаться на достигнутом. А когда стало ясно, что дражайший элти начал отвечать взаимным интересом, он готов был потратить на это всю жизнь.
Последняя миссия занесла их группу на Карибы. С заданием они успешно и без проблем справились раньше, чем думали, возможно, не без помощи летней жары, которая расплавила мозги местным картельным ребяткам так, что двигались и соображали они не быстрее сонных мух. Факт оставался фактом — дело было сделано, и у команды осталось ещё несколько дней, которые можно было бы назвать нежданными отпускными. Тёплое море, белый песок — никак подарок небес.
Но, как это бывало, для равновесия во вселенной: раз где-то прибыло, значит, в другом месте аукнуться должно. По крайней мере именно так сложившуюся ситуацию, из-за которой Джон мучился теперь в четырёх стенах своей комнаты, он самому себе объяснил.
Возможно, у МакТавиша было какое-то сезонное обострение, совсем как у биполярников, хотя пялиться на Саймона он всегда был не прочь, что, собственно, и делал, и к чему уже все давно привыкли. Вот только такой маниакальной тяги глазеть на светлые участки кожи лейтенанта, которые тот внезапно начал щедро демонстрировать, раньше за ним не наблюдалось.
Казалось бы — что такого? Подумаешь, голые ладони и запястья.
Но, учитывая, что единственным оголённым участком, который Джон видел на постоянной основе, была нижняя челюсть — в столовой да во время редких перекуров, — эти самые ладони и запястья действительно привлекали внимание. Пробуждали в нём не иначе как внутреннего мужчину викторианской эпохи, случайно узревшего обнажённую лодыжку своей ненаглядной.
Впрочем, Джон не отказался бы посмотреть и на лодыжки Саймона.
В общем-то, его можно было понять и, возможно, даже простить за то, что центр внимания на время сместился с тёмных глаз и неприлично длинных, светлых ресниц на новый объект. Тем более что обычно Саймон был укутан в тёмные шмотки с головы до ног — хоть в ебучем Афгане, хоть в липких от духоты тропиках. А тут на Карибах то ли воздух был какой-то аномальный, то ли жара всё-таки брала своё. Даже Гоуст начал сдавать позиции.
Собственно, виноват в своём плачевном и жалком состоянии Джон был сам.
Идея сгонять на пляж как нормальные туристы принадлежала ему. Удивительно, но её охотно поддержала вся команда. Даже Прайс не стал возражать, Газ с Роучем так вообще загорелись энтузиазмом и сгоняли на ближайший местный рынок чтобы прикупить шмотья для, по их словам, «подходящего внешнего вида».
В результате вся группа выглядела как туристы. Причём как туристы с крайне сомнительным вкусом.
Джона, впрочем, смущало не это, а то, что блистательно-мрачный элти решил поддержать затею и явил свету божьему слишком много и одновременно с этим недостаточно оголённой кожи.
Джона сносило от одних голых запястий и ладоней, а тут теперь ещё и вид на руки до локтя. Саймону подошла по размеру только отвратительно цветастая рубашка с какими-то тропическими цветами, что было особенно несправедливо: она шла лейтенанту. Возможно, если бы Райли оставил балаклаву, а не заменил её на медицинскую маску, открывая крепкую светлую шею, а у рубашки под горлом оказалась дополнительная пуговица, прикрывающая совсем чуть-чуть, но виднеющиеся ключицы, это хоть как-то поумерило бы пыл МакТавиша.
Невзрачные плавательные шорты на фоне этого не так потрясали сознание, чего нельзя было сказать о длиннющих ногах, заканчивающихся не берцами, а резиновыми сланцами. Да, теперь на виду были не только обнажённые лодыжки.
Джон был не готов к такому оголению лейтенанта. Положа руку на сердце, ни морально, ни физически он бы не смог подготовиться в любом случае.
Вид лейтенанта плавил мозг не хуже летнего солнца.
Кожа Саймона была светлой до прозрачности, до просматривающихся под ней синих вен. Такая белая, что могла бы отражать свет, а в темноте светилась бы, как бледная луна.
Саймон разумно прятался в тени, периодически нанося солнцезащитный спрей. Ничего удивительного, что загар к Райли, в отличие от того же МакТавиша, не лип. Джонни много думал о том, что такая светлая кожа наверняка резко и ярко краснела. И от мыслей этих в ушах шумело. Слишком живо представлял Джон, как наливалась цветом молочно-белая плоть, как проступали пятна румянца. На такой коже любое прикосновение должно было оставлять след. Наверняка стоило лишь сжать и под пальцами разлился бы жар. Чётко алеющий контрастный отпечаток ладони на белой ягодице так и всплывал в фантазии.
Не менее завораживающими были шрамы. Старые — такие светлые, что почти терялись на коже, выдавая себя лишь неровностью рубца. Свежие — розовые и нежные, лежащие абстрактным узором. Джону было интересно, каковы они на ощупь.
В общем, вполне ожидаемо, что МакТавиш распушил хвост в лучших традициях животного мира, привлекая внимание спокойного, как просветлённый Будда, Саймона, прятавшего взгляд за солнцезащитными очками.
В ход шли все возможные пляжные развлечения — от показательных заплывов на скорость до закапывания проигравшего Газа в песок. В целом Джон изо всех сил старался показать, каким должен быть идеальный активный отдых на берегу моря.
Саймон же оставался равнодушен к развлечениям под солнцем, изредка выползая из тени, чтобы спокойно поплавать, не снимая ни рубашки, ни широкополой соломенной шляпы — к слову, Джон понятия не имел, где тот её откопал.
Где-то в обед, когда солнце не просто грело, а песок раскалился так, что воздух над ним дрожал маревом и вода казалась единственным спасением, Саймон лениво бросил:
— Намажься кремом, — он всё так же сидел в тени, подсказывая Прайсу, разгадывавшему какой-то заумный кроссворд. — Не то сгоришь.
МакТавиш только фыркнул, стряхивая воду с волос и щурясь на солнце.
— Сгорю?
Джон обвёл взглядом самого себя. Его руки были заметно темнее плеч и торса. В отличие от Райли, МакТавиш на миссиях не любил закутываться от и до, поэтому щеголял рабочим полосатым загаром.
— Я планирую ровнёхонько закарамелизироваться, — он ухмыльнулся. — Белоснежкам, может, и стоит сидеть в тени, — добавил Джон, — но это, к счастью, не мой случай.
Саймон ничего не ответил, только смерил коротким взглядом поверх очков.
Теперь Джон пожинал плоды собственной самоуверенности. Религиозная бабуля МакТавиш наверняка бы сейчас недовольно цокнула языком и прочитала лекцию о гордыне как одном из смертных грехов. Что ж, в этот раз она была бы чертовски права. Как был прав и Саймон.
Джон безбожно сгорел из-за собственной глупости, и от этого было обидно вдвойне.
Кожа горела так, будто его, как свеженький стейк, прожарили со всех сторон. Малейшее движение отзывалось неприятным тянущим жаром, одежда раздражала, простыня казалась наждачкой.
Плечи, спина, грудь — всё налилось ярким, болезненным цветом. К этому бонусом прилагалась тупая, пульсирующая головная боль, от которой в висках неприятно звенело и подташнивало. Не просто сгорел и перегрелся, — вполне вероятно, схлопотал солнечный удар, который решил отправить его в нокаут не сразу, милостиво позволив добраться до базы.
Джон лежал в своей комнате, распластавшись на кровати и стараясь не двигаться лишний раз. Даже перевернуться было задачей из категории «подумай дважды, а стоит ли оно вообще того».
Парни наверняка отдыхали, потягивая холодное пиво и гоняя карты с местными с базы. Джон же в данный момент не был уверен, что способен дойти хотя бы до двери, не пожалев об этом на полпути.
Он лежал и предавался жалости к самому себе, не забывая периодически посыпать голову пеплом, когда в дверь постучали. Решив, что это Газ и Роуч, захотевшие посыпать соль на раны горе-сержанта, Джон проигнорировал стук, который через некоторое время снова повторился, но уже куда как настойчивее.
Вставать не было ни сил, ни желания, поэтому, радуясь, что не запер дверь, Джон прохрипел, даже не пытаясь придать голосу хоть толику бодрого оптимизма:
— Войдите, не заперто.
Дверь тихо скрипнула, и на пороге показалась внушительная фигура того, кого МакТавиш точно не ожидал.
— Блядь, — выдохнул Джон еле слышно, больше себе под нос, и прикрыл глаза, не в силах смотреть на очень красноречивый взгляд лейтенанта.
— Жив? — спросил Райли, прикрывая за собой дверь.
— Нет, — отозвался Джон. — Передай Прайсу, что у нас в отряде теперь два призрака, пусть оформляет бумаги.
Джон не слышал тихой поступи Гоуста, но вот скрипнувшую от веса кровать, как и пристроившегося на краю Саймона, не заметить было бы трудно.
— Выглядишь паршиво, — констатировал Райли.
— Спасибо, элти, — хрипло фыркнул Джон. — Поддержка уровня бог.
— Я же говорил, что сгоришь.
Джон открыл глаза и негодующе уставился на спокойного лейтенанта. Ему было стыдно, его грызла досада от того, что Саймон видел его в таком состоянии. Это вам не лихая пуля, схваченная на поле боя, — это яркая и исчерпывающая иллюстрация под названием «ваш сержант идиот, каких мало».
— Я пришёл не для того, чтобы сказать «я же говорил», — спокойно произнёс Райли.
— И всё равно ты это произнёс, — подметил Джон.
— Я здесь для того, чтобы позаботиться о своём сержанте, — парировал Саймон, едва заметно дёрнув плечом.
Джон на секунду завис, а потом отвёл взгляд в сторону. К стыду теперь добавилось и смущение, хотя отрицать то, что слова Гоуста были приятны, МакТавиш не стал бы.
— Мне стоило проявить настойчивость, — добавил Саймон, не дождавшись ответа от Джона. — Нужно было загнать тебя в тень и заставить воспользоваться солнцезащитным спреем.
— Я бы точно сопротивлялся, — хмыкнул Джон.
— Меня бы это не остановило.
— Да, тебе стоило врезать мне сразу, элти. Может быть, тогда я не чувствовал бы себя идиотом прожарки медиум.
— У истории нет сослагательного наклонения, Джонни, — выдохнул Саймон с улыбкой, которую МакТавиш расслышал в его голосе. — Но мы можем минимизировать ущерб.
— Я сгонял в ближайшую аптеку, — добавил Саймон. — Взял бепантен-гель с алоэ.
Взгляд Джона зацепился за тюбик в руках лейтенанта, который демонстративно им помахал.
— Снимает зуд, охлаждает, — продолжил Райли так, словно зачитывал инструкцию по применению.
— Спасибо за заботу, — слабо отозвался Джон, чувствуя, как глупое сердце в очередной раз сбилось с ровного ритма.
Саймон коротко кивнул, а потом так же спокойно сказал:
— Снимай футболку.
— Чего? — Джон ошарашенно замер. — Я и сам могу справиться.
— Можешь, — согласился Саймон. — Но не будешь.
Казалось бы — в чём проблема? Джон никогда не был из стеснительных, да и армия с общими казарменными душевыми вымывала даже из самых скромных остатки стеснения, оставляя только равнодушие к чужому обнажённому телу.
Конечно, лейтенант для Джона — случай особый. Буквально перед этой карибской миссией МакТавиш гонял лысого, в красках представляя себе, как он мог бы трогать Райли и как тот мог бы трогать его, благо на скудность фантазии Джон никогда не жаловался.
А сейчас смущался, как девчонка, впервые раздевающаяся перед парнем. Снять футболку под взглядом одного конкретного человека оказалось вдруг задачей сложнее обезвреживания таймера на бомбе.
И это было, мягко говоря, нелепо.
Джон шумно выдохнул, — не будь он красным из-за того, что обгорел, сейчас бы краской смущения точно с головы до пят залился из-за дурацкого и совершенно неуместного напряжения.
— Какие-то проблемы? — невозмутимо поинтересовался Саймон. — Давай, я помогу.
— Нет, — быстро ответил Джон. — Вообще никаких проблем, — и поспешно стянул футболку, тут же кривясь от ощущения, словно по плечам наждачкой провели.
— Осторожнее, — уже чуть тише сказал Саймон, деловито вскрывая тюбик с мазью.
— Я правда мог бы сам, — буркнул Джон при виде, как Саймон выдавил прозрачную и блестящую массу себе на ладонь.
Райли, не дожидаясь очередных возражений, коснулся его воспалённо горящей кожи и принялся втирать мазь. Джон невольно вздрогнул, мышцы под руками Саймона напряглись сами собой.
— Расслабься, — тихо бросил лейтенант, аккуратно распределяя гель.
Пальцы двигались неспешно и уверенно, бережно втирая средство в кожу. За резкой, почти обжигающей прохладой, пришло облегчение.
Джон смотрел на тюбик с мазью и старательно молчал, потому что боялся, что, если откроет рот, то обязательно сморозит какую-нибудь чушь или, ещё хуже, голос его подведёт и ничего кроме хрипа, похожего на стон удовольствия, он не издаст.
Зашёл бы сейчас кто, и лицезрел бы не иначе как картину маслом: лейтенант Гоуст, гроза террористов и прочих ублюдков всех мастей, невозмутимо размазывает гель по груди своего сержанта, который в кои-то веки заткнулся и замер так, точно его на кол насадили.
— Дыши, — между делом произнёс Саймон.
— Я дышу, — сипло выдохнул Джон.
— С переменным успехом, — парировал Гоуст. — Я это чувствую.
Гель ложился тонким слоем, пальцы скользили по горячей коже, и с каждой секундой Джон всё меньше верил в то, что это была всего лишь забота старшего по званию о своём бойце. Он надеялся, что за этим было что-то большее.
— Теперь спину, — коротко приказал лейтенант.
МакТавиш неловко пересел, поворачиваясь.
Холодный гель коснулся спины. Рука Саймона двигалась медленно, когда она растянула вязкую прохладу крема вниз по позвоночнику, по телу Джона побежали мурашки. Стоило пальцам скользнуть ещё ниже, огладить поясницу, спуститься почти до копчика и подняться обратно вверх, как МакТавиша повело, а в горле пересохло.
— У тебя веснушки, — почти шёпотом произнёс Саймон.
— А? — вопросительно выдохнул Джон.
— Веснушки из-за солнца на плечах, — уточнил Саймон. — И на носу.
Он сказал это с такой интонацией, что Джону захотелось заскулить, — она точно вошла в топ три воспоминаний для дрочки на светлый лик элти. МакТавиш и не знал, что голос Саймона мог звучать так мягко и интимно.
— Может быть, — хрипло выдавил он. — Никогда не обращал внимания.
— А я обращал, — спокойно отозвался Саймон. — Теперь вставай. Нужно смазать ноги, они у тебя пострадали не меньше.
Джон немного дёргано вскочил, замерев напротив сидящего Саймона, который так и не сдвинулся с места, а просто смотрел на него снизу вверх. МакТавиш как никогда остро ощутил пристальный взгляд.
— С ногами я бы точно справился сам, — буркнул он скорее для галочки.
— Нет, — отрезал Саймон и выдавил ещё немного геля на ладонь. — Я хочу сделать это сам, — сказал так, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном.
— Решил использовать сегодня весь годовой запас заботы, элти? — шутливо спросил Джон, пряча за бравадой волнение.
Саймон не торопился с ответом, распределяя гель по коже так же аккуратно и внимательно, как и раньше.
— Я не настоял на своём, когда стоило, — наконец произнёс он, поднимаясь ладонью от голени выше по колену.
— Теперь компенсируешь? — сипло выдавил Джон.
Пальцы Саймона на мгновение остановились на краю спортивных шорт, а потом двинулись дальше вверх, задирая мягкую ткань, оголяя бедро до светлой полосы на коже, не тронутой загаром. Большой палец медленно провёл по границе цветов.
— Я не настоял и не воспользовался поводом коснуться тебя под предлогом помощи с защитой от солнца, — разбило тишину признание Саймона. — Новую возможность упускать не хочу. Ты против?
Последние слова, как и взгляд Саймона, пробили Джона, будто пуля крупного калибра.
МакТавиш судорожно выдохнул и сглотнул пересохшей глоткой, пока смысл сказанного медленно, но неотвратимо впечатывался в сознание.
О, это точно не двусмысленный намёк, который можно было бы списать на воображение. Куда уж очевиднее? Джону буквально дали зелёный свет, открыли запертую дверь, перед которой он долго и упорно топтался, не решаясь дёрнуть ручку на себя.
Джону, чёрт возьми, дали не просто шанс — преподнесли разрешение на блюдечке.
— Ты против, Джонни? — повторил Саймон, выводя МакТавиша из ошарашенного ступора.
— Нет, — тут же выдохнул он. — Нет, я… — короткий нервный смешок сорвался с губ. — У меня всё немилосердно болит, печёт так, что пулевое — вообще детский лепет, так что даже не думай останавливать свою помощь, элти.
Саймон лишь кивнул, а потом продолжил всё так же спокойно и внимательно растирать холодящий кожу гель с алоэ.
Джон же с какой-то почти пугающей ясностью понял, что если бы ради этого момента ему пришлось снова выйти под чёртово солнце и изжариться не просто до состояния стейка прожарки медиум, а превратиться в обугленный кусок мяса, он бы не думал ни секунды.
То, что МакТавиш получил сейчас, было куда ценнее любых временных неудобств, боли и стыда за собственную глупость. Ради возможности получить доступ к другим сокрытым граням и тайнам своего любимого лейтенанта, он отдал бы многое.
Джон нашёл — вернее, встретил того, одержимая увлечённость кем останется с ним до самого конца — будь то тихая старость или роковая пуля на поле боя. А изредка поднимающая голову совесть теперь должна была заткнуться, в конце концов, разве слова Саймона — не карт-бланш для дрочки на великого и ужасного Гоуста на законных основаниях?