Work Text:
Гусь появился в Парадайз-Спрингс внезапно.
Однажды у салуна «Одинокий Голубь», обещавшего неразбавленный виски, рагу с мясом и постель – владельцы благоразумно не писали поспешных слов вроде «мягкая», «комфортная» и «удобная», как и не называли рагу «вкусным», чтобы их потом нельзя было вызвать в суд за жестокую диффамацию истины, а в связи с отсутствием суда на добрых сто миль в окрестностях, взять моральное возмещение пулей девятого калибра… В общем, однажды у салуна остановился дилижанс.
Из него вылезли зеленые от духоты, тесноты и долгого общения с себе подобными пассажиры и дружно направились наслаждаться благами цивилизации, которые мог предоставить им городок с таким райским названием. Кто – в салун, а кто – в высокую, побеленную церковь. В том, что все они добрались благополучно, недвусмысленно просвечивал замысел Божий.
На следующий день дилижанс уехал, оставив в грязи разбитой дождями и копытами дороги ивовую корзину с плотно пригнанной крышкой. Корзина дёргалась и шипела.
Первой, конечно, корзину подобрала миссис Тиммонс. Во— первых, у неё дом выходил окнами на главную улицу, и все значительные события она видела, так сказать, из партера, а во— вторых… Во— вторых, это была миссис Тиммонс, и этого достаточно.
Два дня соседи — кто со смущением, а кто и плохо скрываемым злорадством — слушали крики, шипение и гусиный гогот из дощатой хибары с окнами на главную улицу. На третий день уже знакомая ивовая корзина появилась перед дверьми пастора Томпсона.
— Не сошлись характерами, — объяснял потом пастор, потирая ущипленную руку. — Вы же знаете, у меня Царь Давид, а петухи и гуси… Конкурирующие виды, сами понимаете.
Потом гусь побывал у Барнсов, МакКормаков и Гершелей. Самое удивительное в этой истории, что никто так и не свернул гусю шею, дабы превратить в сытный и полезный ужин для всей семьи, а если аппетиты у вас умеренные, то и в два ужина и один обед.
Ещё с неделю гусь плавал в огромной, отражающей облака, луже перед салуном, распугивая лошадей и постояльцев, а затем пришел на ферму Донны Диксон, которую, конечно, уже давно было пора переименовать в ферму братьев Фэйноров. Впрочем, обитатели Парадайз-Спрингс, как это свойственно жителям старинных американских городков с историей в полторы строчки, свято блюли традиции.
После этого и началось всё самое интересное.
1
— О, — только и сказал пастор.
Лицо человека вытянулось, а очки сползли на самый кончик носа. Маглор оторвался от плотного брезентового конверта, в котором доставляли почтой журналы и книги, и посмотрел сначала на преподобного Томпсона, а потом на дорогу. Маленькое белое пятнышко целеустремлённо ползло к ним.
Зрение эльдар, конечно, острее человеческого, но порой и людские особенности могут дать фору – дальнозоркость пастора на время даровало ему преимущество. Хотя, вполне возможно, тут сыграло роль личное знакомство.
— Это он, тот самый гусь, про которого я вам рассказывал, — пастор потер почти заживший синяк на ладони. – Должен вам признаться, Маглор, но если я когда и верил россказням о вселившихся бесах, так после знакомства с этой чёрто… птицей божьей. И ведь, знаете ли, отправить бы на жаркое, да вот как-то рука не поднялась.
А гусь тем временем дошагал до фермы и, разбежавшись, запросто перелетел через высокие ворота. Белые крылья раскинулись неожиданно широко, отразив яркое весеннее солнце.
— Красивая птица.
Маглор подошёл к перилам. Позвал мысленно братьев:
«У нас гости. С крыльями».
— Красивая, — вздохнул пастор, встав рядом. – Но кусачая.
Гусь и правда был хорош собой. Ослепительно белый, без единого серого пятнышка, с широкой грудью и мощными лапами, он не уступал размерами иному лебедю. Изящную шею венчала голова с оранжевым, переходящим к кончику в цвет слоновой кости, клювом.
Раздался стук копыт и вперёд, настороженно прядая ушами, выступил Кусака.
Гусь, словно представляясь, остановился, дал себя осмотреть и едва ли не обнюхать, лишь поворачивал голову, блестя темными булавочными глазами.
Наконец Кусака потряс головой и, коротко взглянув на Маглора, отошёл в сторону.
— Удивительно, — у вышедшего из кухни Амрода руки были по локоть в муке. Сегодня был его черёд готовить, и настроение у младшего рыжего было не лучшим. – Добрый день, преподобный. Это ваша птица?
— И вам доброго дня, мистер Росс, — неловко улыбнулся пастор. – Увы, не моя. Хотя, наверное, к счастью. Я полагаю, есть некие основания думать, что теперь это ваша птица.
И пояснил, смущённый взглядами сразу двух Фэйноров:
— От всех в городе он только уходил, а к вам – пришёл.
— Что тут у вас?
Под мышкой Келегорм привычно держал белого терьера. При виде гуся пёс рванул, едва не выскользнув из объятий хозяина, и зашелся лаем. В высоком пронзительном рыке отчетливо слышалось «Кто таков?», «Чего сюда явился?!» и «Убирайся, покуда цел!». Остальное тоже слышалось, но явно было слишком неприличным, чтобы вслушиваться.
Не обращая ни малейшего внимания на исходящую лаем собаку, Келегорм поинтересовался у братьев:
— К нам ужин теперь сам приходит?
— С удовольствием уступлю свою очередь тебе, — Амрод дёрнул плечом. – Турко, ты правда готов отправить его на сковороду?
— А вот сейчас и посмотрим, — ответил Келегорм и опустил Мячика на пол.
В мгновенье ока терьер слетел с веранды и подпрыгивая от усердия, ломанулся к стоявшей посреди двора птице. В лае мешался восторг, азарт и чисто собачье «А-а-а! Хозяин, смотри! Сейчас я его ка-а-ак разорву на кусочки-и-и! А кусочки ка-а-ак тебе принесу-у-у!»
Не добежав до гуся фута три, Мячик резко остановился. Увернувшись от удара крылом, отпрыгнул в сторону и помчался с лаем вкруг птицы. Гусь, распахнув крылья и шипя, как не всякая змея умеет, разворачивался за ним.
— Не будь азартные игры дьявольским наущением, я бы поставил на гуся.
Келегорм сверкнул на пастора недобрым взглядом, но промолчал. Когда в собачьем голосе появились растерянные нотки, он глубоко вздохнул и, спустившись по ступеням крыльца, подошёл к паре, являвшей собой неразрешимое противоречие. Мячик радостно бросился в родные ноги и залаял с новой силой, но уже совсем по-другому: шутки кончились, теперь он защищал самое ценное на всем белом свете.
С минуту эльда и гусь смотрели друг на друга. Крылья птица божья так и не опустила, но шипеть перестала.
— Тронешь собаку – шею сверну, — спокойно предупредил Келегорм и, наклонившись, подхватил Мячика. – Ну что, защитник, выполнил долг? Пойдём обедать?
Терьер в последний раз рявкнул на вытянувшего шею гусака и привычно полез к хозяину целоваться.
«Так как, братец, будет у нас сегодня жареный гусь на ужин?», — мысль Амрода была ехидно-весёлой.
Келегорм только рукой махнул, мимо проходя. От бедолаги Мячика просто-таки разливалось чувство вины.
— Что же нам с тобой делать? – задумчиво сказал Маглор.
«Ну и зачем было меня звать? Сами справиться не можете?»
Искусник вышел из кузни, на ходу срывая подпалённые рукавицы. Мыслью Курво можно было вытравливать узор по серебру.
— Здравствуйте, мистер Фэйнор, — окликнул его пастор.
Куруфин кивнул и требовательно уставился на братьев.
— Мы думаем, что делать с этим гусем, — миролюбиво ответил Маглор. Когда у Куруфинвэ Атаринкэ что-то не ладилось, лучше было его не трогать. И эту черту характера никакой Мандос не изменил.
Вердикт Куруфина был короток:
— В пирог.
С этими словами он развернулся и направился к колодцу, снимая на ходу фартук.
А за ним, быстро перебирая лапами и коротко взлетая над землей, устремился гусь.
«Курво!»
— Брат!
Возглас Маглора и мысль Амрода опоздали.
Шумно хлопнули крылья, ударяясь об воздух, вытянулась белая шея и…
— Чтоб тебя рауги взяли!
От голоса, что прежде командовал тысячами и зачаровывал сотни, зафыркал Кусака и зашелся в лае Мячик.
— Ах ты змея пернатая, да я от тебя хвоста не оставлю!
Разъярённый Куруфинвэ обычно выглядел страшно, но в этот раз что-то пошло не так. Гусь загоготал, по-змеиному изогнув шею, и забил крыльями, готовясь к бою. А Маглор, закусив губу от сдерживаемого смеха, попытался дозваться брата:
«Курво, ты бы…»
— Что?! – рявкнул взбешенный Куруфин. – Какого…
Взгляд его опустился на землю и застыл.
Между ним и гусём, на покрытой молодой весенней травкой земле, лежал хороший такой клок ткани. Той самой, плотной, крашеной индиго, которая так подходит для работы кузнеца.
Побелевший как бумага Куруфин удержал дёрнувшуюся было за спину руку, вскинул подбородок и скрылся в кузне. Об его аванире и осанку можно было ломать стальные сваи.
— Ну, всё, гусю не жить, — с сожалением заключил Амрод.
— Не скажи, — не согласился Келегорм. Он гладил Мячика и дул ему в загривок. Пёс ворчал, блаженствуя, напрочь забыв о проигранной битве. – Теперь это слишком личное.
Пастор Томпсон упорно рассматривал очки, делая вид, что всё происходящее его никак не касается.
«Если он расскажет горожанам, мы Курво не удержим».
«Не расскажет», — уверенно ответил Маглор. – «Он — точно нет».
— А вы знаете, гуси Рим спасли, — внезапно, будто чувствуя, что о нём идет речь, брякнул пастор. – Это ещё у Ливия есть. Я могу рассказать, если хотите…
— Конечно, — серьезно кивнул Маглор. И добавил мысленно: «Уйди отсюда, Турко! Лучше принеси Атаринкэ новые штаны!»
Когда вечером вернулись остальные, гусь лишь царственно повёл головой, уютно устроившись на ночь у крыльца.
Ужинали Фэйноры в тот день солониной.
2
События этой весенней ночи войдут в историю городка Парадайз-Спрингс, что притулился на полпути из цивилизации восточных штатов к Западному побережью. Войдут властно, открыв ногою дверь; обрастут легендами, как охотник на бизонов – бородой; а потом – растворятся в суете и бурных событиях нарождающейся Гражданской войны.
Ну, а пока…
Скрежетнула спичка, ударяясь о наждачную бумагу, зашипела, заплевалась искрами. Дымок с характерным серным привкусом быстро растворился в воздухе, а веранду озарил тёплый огонь.
Куруфин чуть пригасил керосинку, чтобы не пришлось потом снимать нагар, и с нескрываемым удовольствием разложил на столе добычу. Вываживать этого зверя пришлось долго — списываться с Сан-Франциско, обращаться к знакомому пастора Томпсона, держащему книжный магазин, платить умопомрачительные деньги, но оно того стоило. «Журнал механики и инженерной мысли, промышленного машиностроения и судостроения», все выпуски за прошлый, 1859-й, год, наконец, прибыл в Парадайз-Спрингс.
Впрочем, город так и не понял значительности этого события. Как не без оснований подозревал Куруфин, вряд ли хоть один из местных жителей сумел бы продраться дальше вступительной статьи редактора.
— Га! Га-га-га!
Гусь с шумом приземлился на верхнюю ступеньку, окинув Куруфина недобрым взглядом. Эльф ответил:
— Зажарю.
— Га!
Пастор назвал гуся чёртовой птицей, а Куруфин – про себя, разумеется, – был с ним согласен. И даже пожалел, что ни скверны, ни зла, ни бездомного духа в толстом белом гусе не было. Эх, надо, надо было свернуть ему шею в самый первый день!
Гусь встряхнулся и пошлёпал в угол веранды. Улёгся там у столба, поглядывая на эльда.
Тогда гуся спас пастор, сам о том не подозревая. Уж слишком невыносимой была мысль бегать по двору за птицей в порванных штанах. На глазах у смертного. Братья ладно, посмеются и отстанут, а вот люди… Людям Куруфинвэ не доверял. А потом стало поздно – мстить какому-то пернатому, неразумному кэлво…
— Мелко это, правда, братец? — заметил как-то Карантир, поймав, как Куруфин смотрит на гуся.
«Даже для тебя».
Этих слов Морьо не произнес и не подумал, но они повисли в воздухе, как повисает духота перед дождём. Тогда Куруфин провел в кузне почти сутки, пока работа, металл и пламя не выжгли злость до дна.
Он перелистнул страницу, рассматривая чертёж машины, которая, по уверениям создателя, должна была делать обувь. За ней шла картинка в разрезе — корабля для дноуглубительных работ. А дальше – патент на анемометр. Порой Куруфину очень хотелось как-то убедиться, что те, кто изучают тайны мира, конструируют двигатели и заполняют патенты, относятся к тому же виду эрухини, что и большая часть обитателей Парадайз-Спрингс. Уж слишком велика была разница.
Он в третий раз пробежал схему анемометра глазами, поймал себя на том, что ничего не понял, и разозлился. На себя, на гуся, на прорву скучных дел и еще немного – на Морьо, который умудрился влипнуть в неприятность в Техасе. Да столь серьёзные, что пришлось всё бросить и сломя голову мчаться в Сан-Антонио. Амбаруссар застряли в Сан-Франциско, не подавая о себе вестей, и оставалось только надеяться, что обойдётся без больших разрушений. Потому в Техас поехали трое старших. Макалаурэ — потому, что дольше всех знался с людьми. Турко — лучше всех умевший выслеживать добычу, уж брата он тем более выследит. А Майтимо – потому что Майтимо.
Никто ничего не обсуждал – собирались в спешке – но когда встал вопрос, а кто останется, почему-то все посмотрели на Куруфина. Дом? Да рауги с домом! Но вот лошадей без присмотра не бросишь, искать, кому доверить – долго и хлопотно, а Донна одна не справится.
Оставшись за всех, он ругался последними словами, с тоской посматривая на кузню, но времени на дело по душе не оставалось. Как и на то, чтобы сосредоточиться на журнале.
О стекло лампы ударился мотылёк, раз, и другой, и третий.
Не спал, встряхиваясь и поводя крыльями, проклятый гусь.
Было темнее обычного — к ночи небо затянули быстро бегущие облака, а на горизонте, ещё очень далеко, сверкали грозовые зарницы.
Куруфин не выдержал — прикрыл глаза и потянулся мыслью к братьям. Говорить на таком расстоянии не получалось, но все были живы, даже влипший в неприятности Морьо и чем-то страшно довольные близнецы. Ну и ладно.
Смирившись, он собрал журналы и пошёл закрывать ставни. Хотелось выспаться, а не беспокоиться, что дождь и ветер выбьют стекла. Стеклодувную мастерскую здесь ещё долго не наладить.
Ничего здесь не наладить.
3
Сон был такой тягомотный, что можно было подумать – у Ирмо к нему, Куруфину, личная неприязнь.
Снилась ещё зелёная Ард-Гален, а за спиной – и оборачиваться не надо – плескались на башнях Аглонской крепости знамёна со звездой. И надо было идти, туда, домой. А он, как привязанный — как пленник, как раб, каким не был ни в жизни, ни в смерти! — медленно шёл на север. Высокая трава, которую он помнил живой и тёплой под уходящими лучами солнца, пропускала его легко, будто фэа и роа уже разомкнули объятия. Тонкий колосок с молочными, едва народившимися зёрнами, проскользнул сквозь ладонь, не задержавшись ни на миг.
Он ненавидел это. Так же было в Мандосе, среди стен синего тумана, шептавших, певших, говоривших – ничего больше нет. Не осталось. Только ты, до конца времён.
Нет, в Мандосе было — хуже.
Трава не приминалась под его шагами, а взгляд притягивали три чёрные вершины впереди. Шаг. И ещё один. Хлопали, ударяя о воздух, знамёна – то ли подгоняя, то ли останавливая. Хлопали все сильнее…
— Га-а-а-а!!! Га-га-га!
Он вынырнул из сна разом, уткнулся лбом в такую восхитительно настоящую подушку и выругался:
— Чтоб тебя волки сожрали!
На веранде бил крыльями и гоготал гусь.
— Замолчи!
Подтащив сложенное одеяло, он укрылся с головой и поздно сообразил, что зря — пёс Турко, вроде бы, спал только на хозяйской постели, но шерсть его была почему-то везде. Вот уж когда пожалеешь о Валар благословенном Хуане!
— Га-га!
И сразу же:
— Бз-дынь!
Морготов гусь таки свалил керосинку!
«Убью!», — подумал Куруфин и подхватился с кровати.
На порог он вылетел с подушкой в руках. Успел заметить, что лампа не разбилась, а лишь упала на пол и всё еще покачивается.
— Га! – заорал гусь и взлетел.
Одиннадцать фунтов живого веса и добрых шесть футов белооперённых крыльев врезались Куруфину в грудь.
— К рау… — сказал эльф и, пошатнувшись, взмахнул подушкой.
— Гарххх! Пиу-уить! – сказала пуля, разминувшись с целью на дюйм.
На пороге взорвалась метель, опадая медленно кружащим белым пухом.
Дальнейшее уложилось в секунды.
Пнуть возмутительно живого гуся в безопасность комнаты, захлопнуть дверь, втолкнуть в пазы засов. Пригибаясь – пули глухо врезались в дерево – кинуться к ружью и лежащему на стуле револьверу. По пути стащить на пол коробку с патронами.
— Там-м-м-м! – осыпалось звонким хрусталём выбитое выстрелом стекло.
Вот же сволочи!
Куруфин вскинул ружьё и выстрелил дважды, в молоко, – выиграть время. Схватил сапоги, натянул. Порадовался, что с вечера закрыл ставни в других комнатах, там, может, окна и переживут разор. Одним ударом приклада выбил раму, обрушив на веранду стеклянный водопад.
Беззвучная молния протянулась во всю ширину неба, высветила неживым, призрачным светом несколько фигур в пятидесяти футах от дома.
Он выстрелил, уже прицельно. Скользнул в простенок.
— А-а! – короткий вскрик потонул в пришедшем с опозданием громовом раскате, ленивом и пока ещё далёком.
Рано они начали. Не ожидали, видно, что он откроет дверь и посреди ночи вывалится на порог. У кого-то сдали нервы.
Куруфин перезарядил ружьё, смахнув с лица крошево от расщепившей откос и ушедшей глубоко в дерево пули. Осколки глухо скрипели под сапогами. Прислушался и – метнулся к окну в западной стене.
— Гархх! Гархх! Гархх! – затрещали выстрелы.
И снова тихо. И молния, двойная, рогатая.
— Эй! Фэйнор! – заорали со стороны веранды, судя по звуку – довольно далеко, за колодцем. – Эй! Давай поговорим!
Сначала обстреляли, потом поговорить? Люди…
— Фэйнор! – не унимался голос. Был он хриплый и наглый, такие обычно разговаривают через мушку прицела. – Чего молчишь? Мы ж знаем, ты там один! Нету твоих братьев! Фьють! Ускакали!
Злость зажглась быстро, обежала теплом по сердцу. В городе рассказали? А, может, и дорогу указали к ферме? А сами позади стоят, надеются на крошки с чужого стола?
— Ну, молчи, молчи, — с ядовитой ленцой продолжил человек из опалённой молнией темноты. Переждал, пока не отгрохочет пришедший гром. – Ты не выкаблучивайся, Фэйнор! Мы ж знаем, у вас золотишко имеется. Не с пустыми руками вы сюда приехали, да и брат твой в Сан-Антонио за лошадьми не просто так отправился.
Куруфин скрипнул зубами. Кто? Шериф? Это ведь Шон Мёрфи рассказал про техасского заводчика с подходящими конями. Пастор Томпсон? Преподобный бывает у них в доме, даже слишком часто. Хью Гриффин, управляющий банком? Он писал рекомендательное письмо Морьо и лучше всех, пожалуй, знает, что у них с деньгами.
— Эй, Фэйнор! А давай сделаем, чтоб всем проще жилось? Сдавайся, а мы тебя убивать не будем! Даже пальцем не тронем, если покажешь, где деньги и золото прячете! Слово даю!
Близнецы бы на такое предложение расхохотались, Турко – выругался, Морьо — выстрелил, Макалаурэ – усмехнулся, криво, как он научился уже потом, после того, как остался один. Майтимо… Нельо почему-то в таком положении не представлялся.
— Пять минут тебе, Фэйнор! – снова заорал бандит. – Богом клянусь, пять минут! Вот я, часы в руке держу, пошло твоё время!
Куруфин бросил взгляд на висевшие над камином ходики. Они стояли. Толстое стекло, закрывавшее циферблат, было пробито, и тёмная ветвящаяся дырка заменила цифру «3».
Поговорить? Когда- то он умел убеждать. И не людей, а куда более проницательных и видящих глубже эльдар. Чары? Глупцы! К чему волшба, если говорить то, что и так в сидит занозой в голове собеседника? Надо лишь развернуть, снять слои – один за другим, и вытащить на свет. Нет нужды в чарах, разума и голоса достаточно. И веры в свою правоту.
Было совсем тихо, даже ветер унялся. Две молнии, одна за другой, осветили двор – колодец, кусты, дерево… Ствол у дерева чуть шире, чем должен быть, а за тёмным углом кузни блеснул металл оружейного дула. Сколько же их? Судя по всему, человек двенадцать-пятнадцать.
Умирать не хотелось. В Мандос – не хотелось. И вот так – тоже не хотелось. Ну почему именно сейчас, когда братьев нет?!
В углу зашевелился гусь, о котором он уже почти забыл. Коротко гоготнул, встряхнулся.
— Стой уж, где стоишь, — бросил ему Куруфин, сам не понимая, зачем говорит с глупой птицей. – Лапы порежешь.
— Га-а-а… — гогот потонул в белой вспышке молнии и громовом раскате.
Звук ударил прямо по ушам, по телу, вдавливая и расходясь нутряным рокотом. И стало легко. Совсем легко и просто. Кто-то из горожан навёл бандитов? Пусть. Их слишком много? Пусть. Патронов не хватит? Пусть.
Братья?
Братья далеко и в безопасности. Старшие найдут и помогут Морьо. Близнецы — вдвоём и справятся. Он ни за кого сейчас не отвечает, кроме себя. И он никому ничего не должен, кроме себя.
Мандос?
Не первый раз.
Куруфин подтянул к себе коробку с патронами, тщательно пересчитал, разложил по карманам. Проверил револьвер и быстро, отработанными движениями, зарядил запасной барабан. Коснулся ножа на поясе. В этот раз если он и предстанет перед Намо, ему будет что сказать Судье. В этот раз он защищался.
Ровно на последних секундах истекавшего срока, Куруфин поднял карабин и прицелился в подозрительно толстое дерево. Отсчитал ещё пять мгновений и нажал на спусковой крючок.
4
Карабин системы Шарпса выдаёт восемь-десять выстрелов в минуту, говорили ему.
На полевых испытаниях, говорили ему.
Если не заклинит.
Этого ему не говорили, и так было понятно.
Не наврали.
— Двенадцать… четырнадцать…
Бой на ферме вблизи Парадайз-Спрингс не был похож на полевые испытания, но Куруфину хотелось выжить. Жить – под вопросом, а вот выжить сейчас и здесь – очень.
— …семнадцать… двадцать…
Патроны он считал вслух. Молиться, чтобы не заклинило, как посоветовала однажды Донна Диксон, было некогда.
— …двадцать…
Его редко брал хмель сражений, пожалуй, и никогда. В Нирнаэт разве что, но конца Битвы Бессчетных слёз он не запомнил – пришёл в себя уже под редкими соснами химрингских холмов, в чужом седле. Доспехи выдержали, не выдержала ключичная кость под ними. Дальше были не сражения, а стычки – ударить зарвавшемуся отряду орков в бок, из засады, внезапно, и скрыться.
А в Дориате хмеля не было, там был яд.
— … двадцать два…
— Пиу-у-ууу… Дзы-ынь!
Пуля рикошетом ушла влево, к буфету с тарелками.
— …двадцать три…
Зарядить. Прицелиться. Выстрелить.
Его спасала скорость и то, что окна располагались почти друг напротив друга – бандиты, что прятались за сараем на заднем дворе, не лезли на рожон, опасаясь попасть под огонь своих же. Правда, приходилось метаться от стены к стене. Пока он успевал.
— …двадцать четы…
Недосчитал. Обожгло руку выше локтя.
Он привалился спиной к толстым надёжным доскам, позволяя себе короткую передышку. Хорошо, что пуля прошла по касательной и что рука левая – с правой он стрелял лучше. Плохо, что он, глупец, схватился за рану. Куруфин обтёр выпачканную в крови руку об штаны и полез в карман. Последнее, что ему нужно, так это намочить рауговы патроны!
В ушах звенело, а перед глазами вставали разлапистые извивы молний. Моргот её принёс, эту сухую грозу, что ли…
Пальцы нащупали всего один картонный цилиндрик.
— …двадцать пять.
Последний выстрел лёг куда надо – тень, так не вовремя выскочившая из черноты сарая, сложилась на бегу без единого крика.
— Га-га! – заполошно забил крыльями позабытый гусь.
Отбросив карабин, Куруфин схватил револьвер и одним прыжком оказался у окна рядом с дверью.
Первому из нападавших он выстрелил почти в лицо, и человек упал на доски веранды, опрокидывая табурет. Второй – молния осветила искаженное яростью бородатое лицо – шарахнулся в сторону, и пуля прошла мимо. Пришлось потратить два выстрела, и тот наконец свалился, хватаясь за живот и заходясь криком.
— Гархх! Гархх! – ударили выстрелы, вырывая щепу из стены, и третий из наглецов успел нырнуть за угол дома. Пятая пуля пропала даром.
По щеке потекла кровь, щекоча и скапывая на грудь. Пустяк, царапина. Куруфин облизал пересохшие губы и оглянулся – пить хотелось ужасно, но откуда здесь взяться воде? Знал бы, запасся. Он усмехнулся дурной мысли: прежде всего он позаботился бы о патронах…
Человек у двери выл. Тонко, пронзительно и бездумно. Как зверь.
Куруфин выщелкнул барабан, поглядел на блеснувший в темноте одинокий латунный капсюль. А потом шагнул к окну и пустил человеку пулю в голову.
Стало тихо.
Кто-то невнятно ругался и сдавленно стонал. За спиной треснула ветка – но это далеко, в кустах.
— Убью, тварь! – теперь в голосе главаря ленцы не было. Там была злоба, такая, что можно потрогать руками. – Удавлю! Ты у меня собственные потроха жрать будешь! На коленях молить, чтоб я тебя пристрелил!
Куруфин пожал плечами. Вставил в ремингтон запасной барабан. Шесть пуль. Дальше – ножом. Небо разломило очередным ударом, гром прокатился так, что задрожала недобитая посуда в буфете.
— …хрен с ним, Джей! Хрен с ним! Ты посмотри, что он с Хичем сделал!..
Раздался звук, с которым рука бьёт по раззявленному рту.
— Пошёл ты к черту, Морган, трус поганый! Нам больше достанется! – ударил выстрел. — Ну?! Кто ещё хочет свалить?!
Видно, никто больше судьбу испытывать не решился, потому что за следующие полторы минуты Куруфин истратил еще четыре пули. И он далеко не был уверен, что все они нашли цель. На заднем дворе остался по крайней мере один – опытный и осторожный, он не лез напролом, а лишь держал окно под прицелом, не давая жертве сбежать. У веранды легло ещё одно тело – жаль, не главаря. Трое или даже четверо из нападавших были явно живы и очень злы.
— Га-га-га… — зашевелился гусь в своём углу. Белая вытянутая шея отлично виднелась в темноте.
Куруфин покосился на него. Сам он до странности был цел. Ну, получил ещё пару царапин, и рука болела всё сильней – от шеи до кончиков пальцев. Но хотя бы кровь не шла. Правда, было обидно обнаружить прореху на штанах – пуля вырвала клок ткани, не задев кожу. Проклятый гусь!
— Улетел бы ты отсюда…
— Гарххх! Пиууу!
— Га-а!
Договорить Куруфин не успел – снова раздались выстрелы. И почти сразу донёсся невозможный, немыслимый звук – топот копыт со стороны города.
«Что, решили помочь своим?»
Мерзкая мысль промелькнула и пропала, стёртая ружейным грохотом.
5
«Мрачный Финн» выпрыгнул к ним через окно. Одним скачком перелетел веранду и оказался у стремени шоновой кобылки.
— Винтовку!
Шон Мёрфи по прозвищу Борода, вот уже несколько лет исполнявший обязанности шерифа Парадайз-Спрингс, не размышляя, сдернул с седла карабин.
— Невозможно, — негромко проговорил Хью Гриффин, глядя, как Фэйнор дослал патрон и прицелился в сторону удаляющегося стука копыт. – Ни черта ж не видно!
«Не говори под руку», — хотел было обрезать банковского управляющего Шон, но не стал мешать чокнутому Фэйнору.
От близкого выстрела шонова кобылка вздрогнула и заплясала. Стук копыт вдали замедлился, из галопа перейдя в шаг. Свет молнии вырисовал чёткий силуэт лошади под пустым седлом.
— Охренеть, — выразил общее мнение Алан Такер и слез с лошади. Подошёл к колодцу, посмотрел на убитых. Повторил: — Охренеть.
Шон заметил, как Хью кивнул своему подручному, звероватого вида парню, обычно исполнявшему обязанности охранника при банке. Тот спешился и скрылся в темноте. Почти сразу послышался его голос с заднего двора:
— Здесь пятеро!
— Ну, ты, Фэйнор, и даешь, — протянул Алан. В голосе владельца единственной на сто миль окрест оружейной лавки слышалось неприкрытое восхищение. — Как хоть жив остался?
Куруфин Фэйнор обернулся и, глядя на бледное тонкое лицо, Шон понял, что ответа не будет. Да он и не нужен. Спросил:
— Вы в порядке, мистер Фэйнор? Может, доктора?
Фэйнор скривился:
— Обойдусь.
Шон был с ним согласен – недавно приехавшему в город врачу он тоже не доверял.
— Спасибо, — Фэйнор подал винтовку шерифу. Подумал и, обведя людей внимательным взглядом, твёрдо сказал: — Спасибо вам всем.
Шон хмыкнул в бороду. Он был смущён. Всё, что они успели сделать, так это спугнуть бандитов. Ну, подстрелили парочку, так по сравнению с тем, что здесь творилось, это ерунда.
Похоже, Хью чувствовал то же:
— Не за что, мистер Фэйнор. Скажите спасибо бессоннице пастора Томпсона, это он услышал, что здесь у вас происходит.
Алана Такера, как и всякого встреченного Шоном за долгую жизнь шотландца, столь тонкие материи не беспокоили.
— Ну, ничего ж себе! – присвистнул он, поднимаясь на веранду. Сунулся к окну и, не обращая внимания на недовольно глянувшего в его сторону Куруфина, перемахнул в комнату. – Ничего ж себе! Да вы теперь на одном только стекле разоритесь, Фэйнор!
Мрачный Финн на глазах мрачнел.
Бесцеремонно распахнулась дверь в доме и в проёме, поднимая вокруг себя пуховую метель, показался Алан. В руках у него смирно сидел белый домашний гусь. Живой и невредимый.
— Твоя птица, Фэйнор? – спросил шотландец.
Эльф посмотрел на гуся, гусь посмотрел на эльфа.
— Моя, — со вздохом признал Куруфин.
Гроза, устало громыхая, уползала на север, в горы.
***
Они сидели на крыльце. Светало.
Ночь отступала быстро, как всегда в этих местах. Когда горы на востоке вспыхнули ярко-алым, и солнце хлынуло на равнины расплавленным золотом, Куруфин поднялся. Заговорил с середины, будто продолжая спор:
— Вот так, да? Для Майтимо орла не пожалели, а мне и гуся хватит?!
Гусь неодобрительно покосился на него глазами-бусинками. Куруфин подобрал со ступеней пустой карабин.
— Я буду звать тебя Манвэ. Ты не против?
Гусь сунул голову под крыло и ничего не ответил. В мескитовых кустах всё громче гомонили птицы, а рядом с колодцем прыгал воробей – ему было интересно, что такое блестит в траве. Слова «гильзы» воробей не знал.
На ферме Фэйноров начинался новый день.
